- Двум сийга по десять туманов, за каждую из них один туман мне, за квартиру - два тумана, ну, расходы на напитки, закуски - это зависит от вас.
- Никаких возражений! Торговаться не будем, что еще прикажешь?
- Только не сегодня.
- Почему?
- У меня важные гости.
- Ну и что ж. Повеселимся вместе, мы им не помешаем.
- Это люди солидные, пожалуй, вы будете чувствовать себя неловко.
- Кто ж они такие, что в их присутствии мы будем стесняться?
- Один из них Кязим, а другой Сулейман!
- О, это наши хорошие друзья.
- Если так, когда наступят сумерки - пожалуйста.
- Но я не знаю, где ты живешь.
- У Стамбульских ворот в доме Калляпаз Гаджи-Шукюра. Одно время там жила Рябая Салма. Понял?
- Да, да, конечно! Значит, вечером, в девять часов.
- Предупреждаю: только два человека, не больше. Ясно?
- Будь совершенно спокойна!
Таджи-кызы Зулейха спустила на лицо рубанд* и удалилась. Тутунчи-оглы задумался: сегодня вечером он встретится лицом к лицу с людьми, которые по поручению Сардар-Рашида следят за ним и собираются его убить, - с Кязимом Даватгяр-оглы и Салах-Сулейманом. Эта опасная затея требовала тщательной подготовки, нужно было посоветоваться с товарищами, выработать план действий.
______________ * Рубанд - покрывало.
Цыганский квартал Гарачи был средоточием и рассадником разврата в Тавризе. По утрам здесь нельзя было встретить никого, кроме цыган, направлявшихся в центр города, где они промышляли нищенством. Несмотря на то, что вокруг было пустынно и безлюдно, они беспрестанно бормотали молитвы. В городе они изображают из себя калек, ползком передвигаются по земле, прикидываются слепыми, безрукими, глухими, немыми, стараясь вызвать к себе жалость прохожих. Они делают это так артистически, что трудно, почти невозможно заметить их притворство. Зато, когда с наступлением темноты они возвращаются домой, молниеносно выздоравливают: спектакль окончен, можно оставить свою роль.
В эту жуткую темную ночь мороз в Тавризе давал себя чувствовать, предвещая суровую зиму. Небо было сплошь затянуто черными тучами, сквозь разрывы в которых изредка проглядывали блестящие и яркие, как глаза красавицы, звезды, да вдруг появлялась тонкая, как бровь цыганки, луна, стыдливо прятавшаяся за Эрк-Калой. Цыгане, возвращавшиеся с промысла, тряслись от холода в своих жалких лохмотьях.
Теперь, когда здесь не видно было ни зги, на темных кривых улицах появились женщины из аристократических гаремов. Тут и там мелькали их черные силуэты. Они спешили к цыганкам, чтобы поучиться у них кокетству, умению нравиться мужчинам. Из глинобитных домов доносились звуки музыки, чарующие песни. Казалось, прекрасная восточная музыка, как жемчужина, сверкая причудливыми красками, валяется здесь в грязи и нечистотах. Эти волнующие звуки очаровывали, сердца замирали от восторга, ноги отказывались идти дальше.
Здесь, за стенами этих уродливых домов, в этих ужасных трущобах, с давних времен жили бесстыдные цыганки. Они были красивы, музыка их звучала так пленительно и чарующе, что тавризские аристократы и разжиревшие богачи, проводили здесь ночи напролет, забывая о томящихся в гаремах прекраснейших женщинах. Чтобы оградить своих мужей от чар цыганок, многие из них наряжались в цыганские платья, носили цыганские украшения, на щеках и подбородке делали искусственные родинки. Они даже начинали петь цыганские песни:
Шлю я жалобу в Багдад,
Будет милый мой не рад...
Раньше он любил меня,
А теперь забыл меня.
Но помогало это плохо, и мужья снова бежали в цыганский квартал, где песни заставляли забывать всю пошлость и гниль, пышным цветом распустившиеся в этом уголке Тавриза. Человеку невольно казалось, что он попал в экзотические дворцы древнего сказочного Багдада "Аббас" и "Джафария" и слушает пение знаменитых певиц Гаранфил и Нигяр-ханум. Нежная музыка, словно узница в этих трущобах, оплакивала со струн цыганской кеманчи свое падение. И у слушателя, какое бы наслаждение он ни получал, как бы ни восторгался, щемило сердце при мысли, как унижено и опошлено здесь искусство.
Тутунчи-оглы и Гули-заде шли впереди, а за ними молча следовали Гасан-ага, Шафи и другие.
