Но чем пристальнее наблюдал Ленин за таинственным незнакомцем, тем больше терялся в догадках. Однажды не вытерпел и спросил:
— Извините, товарищ, что это вы там все время строчите?
— Информацию пишу в газету. Репортер я, Владимир Ильич, из «Правды».
— Репортер?! А я думал совсем другое. И признаться, даже хотел подать жалобу на вас. Но как к коллеге у меня к вам претензий пока нет. Только очень прошу, будьте точны и аккуратны. В нашем деле иначе нельзя.
— Буду стараться, Владимир Ильич.
И в газете действительно печатались заметки без лишних слов, без всякой отсебятины. О выступлении Ленина перед ткачихами «Трехгорки», о его поездке в подмосковную деревню, где, пофыркивая синим дымком, переворачивал первые пласты чернозема первый в России трактор, о беседе с комсомольцами железнодорожного депо…
Но однажды все-таки произошла осечка.
Выступил как-то Ленин на одном важном собрании, а к нему в самом конце вдруг подошел репортер и спросил:
— Владимир Ильич, повторите, пожалуйста, в двух словах, о чем говорили вы здесь сегодня?
— То есть как это о чем? А вы где же были?
— Я опоздал…
— Не понимаю…
— Опоздал, Владимир Ильич. Трамваи не идут, току нет по всей линии.
— А как же вы? Способом пешего передвижения, стало быть?
— Стало быть, так. Сначала быстро шагал, потом уморился — и вот…
Ленин внимательно поглядел на репортера и тут впервые заметил: он не то что «не молодой, не старый», а именно старый, совсем-совсем старый, совершенно седой человек.
— И все-таки опаздывать не годится.
Репортер не мог сразу и в толк взять, шутит Ленин или говорит серьезно.
Но Владимир Ильич не шутил. Он еще раз поглядел на репортера и сказал:
— А теперь отойдем в сторонку, запишем, о чем разговор у нас был с рабочими.
Они уединились в конторке цеха и вышли оттуда не скоро.
Вечерняя смена давно заступила, в пролетах снова стало шумно и дымно, а Ленин и репортер все разговаривали. Вернее, говорил один, второй быстро писал, едва успевая перевертывать листки блокнота.
Когда Ленин кончил диктовать, кончилась и записная книжка репортера.
— Вот жалко, — сказал Ильич, — всего одной-единственной странички не хватило, и у меня с собой, как на грех, ни листочка!
— Владимир Ильич, диктуйте, я запомню, а в редакции все запишу слово в слово, — попросил репортер.
— Нет, нужна бумага, в нашем деле без бумаги нельзя, — улыбнулся Ленин.
Тут дверь конторки тихонечко отворилась, вошел начальник цеха, протянул репортеру пропитанный маслом клочок зеленой линованной бумаги — видно, бланк для наряда.
— Нет, нет, это мне, — остановил его Ленин.
Ильич резким движением пододвинул к себе табурет, сел за крохотный шаткий столик начальника цеха, размашисто написал на зеленом листке несколько слов, протянул записку репортеру:
— С этим завтра же зайдите в Совнарком, к управляющему делами.
Сказав эти слова, Владимир Ильич пожал руку начальнику цеха, репортеру и уехал.
Через несколько минут покинул задымленную конторку и репортер. Утром следующего дня с запиской Ильича он направился в Совет Народных Комиссаров. В той записке было сказано, что в распоряжение корреспондента «Правды» необходимо выделить лошадь с упряжкой, что человек он немолодой и что трудно ему целыми днями бегать по заданиям редакции.
Ленин ошибся, может быть, первый раз в жизни: никогда еще репортер не чувствовал себя таким молодым, таким бесконечно неутомимым человеком, как сегодня!
В воскресенье под вечер в квартиру Василия Сергеевича Бармина постучали как-то необычно. Так никто в семье профессора не стучал.
— Кто тут? — не отворяя двери, спросила Мария Павловна.
Голос пришедшего был еще более деликатным, чем его стук:
— Не знаю, как вам и сказать. Я немножко знаком с товарищем Барминым.
Щелкнул замок. Из синего полумрака лестничной клетки навстречу Марии Павловне шагнул невысокий человек в пальто с поднятым воротником:
— Дома товарищ Бармин?
— Василий Сергеевич ушел к больному. А вы на что жалуетесь?
— Врачи утверждают, что у меня миллион всяких болезней, но если я и могу на что-нибудь жаловаться, так это на невезение. Хотел просто повидать товарища Бармина, сказать ему несколько слов. Очень обидно, что не застал!
— Может, подождете? Он обещал не задерживаться — нынче день как-никак воскресный, хотя бывает, конечно всякое.
— Откровенно говоря, и у меня еще уйма всяких дел.
— Ну, как знаете.
— Если можно, дайте, пожалуйста, чернила и ручку.
— Вот стол Василия Сергеевича. Здесь все найдете.
Мария Павловна ушла за ситцевую занавеску и тут же вернулась с высокой медной коптилкой. От зыбкого света заметались острые тени по всем углам маленькой, тесно заставленной комнаты.
— Садитесь и пишите.
— Благодарю вас.
Хозяйка снова вышла. Незнакомец сел за стол и, глядя в потемневшее окно, затянувшееся изморозью, задумался.
«Вот странно, — удивилась Мария Павловна, — сказал, что торопится, а сам…»
Будто угадав ее мысли, человек зашуршал бумагой, а еще через минуту поднялся, подошел к занавеске, стал прощаться.
— Я у вас тут наследил, наверно, и вообще нагрянул не ко времени.
