— Ты даже не представляешь, — сказала Арина, когда мы вновь оказались вдвоем, — как хорошо, что все вот это есть. — Она повела рукой вокруг. — И этот лес, и эта дорога, и ты, и эти люди, которым захотелось побалагурить, и та вон приунывшая деревенька. Все-все в жизни так складно. И я тоже очень люблю твою бабушку. И теперь, когда ты мне все это рассказал, я верю, что все это когда-то знала, ты мне только напомнил.
— Ну-ка вспомни, что будет у нас впереди? — спросил я шутя.
Арина задумалась, точно и в самом деле собиралась что-то припомнить.
— Я буду твоей женой, — сказала она. — Нет, другом. Тоже нет. Любовью. Но у меня девичья дырявая память. Вспомни ты.
Глаза Арины озорно блестели, я поцеловал ее и сказал:
— Будет главное — семейные сцены.
— Нет, правда. Ты хочешь, чтобы я была твоей женой?
— При одном условии.
— Чтобы избежать сцен?
— Чтобы ты сейчас, немедленно поцеловала меня.
— Ой, я говорю серьезно.
— Я тоже.
Арина отбежала в сторону, слепила снежок и запустила им в меня. Я увернулся от удара и настиг ее, повалил и натер ей щеки снегом и потребовал выполнить условие.
— Ни за что! — горячо дышала она мне в лицо, щуря в смехе глаза. — Ни за что! — И тут внезапно опрокинула меня, навалилась сверху и осыпала мое лицо поцелуями. — Так и знай, — выпалила она, — верх всегда будет мой, об этом я забыла вспомнить.
Я рассмеялся. Но долго верховодить над собою не дал, опрокинул ее, и мы катались по снегу, оглашая вечерние сумерки смехом и визгом.
— Бери свои слова обратно, — приказал я.
— Я сделаю все, что ты хочешь. Даже рожу тебе сына… — Арина откинулась распятьем на снег, неподвижно застыла, устремив невидящий взгляд на небо. — Когда ты первый раз пришел к нам, — продолжала она, — ты сразу запал мне в сердце. И когда вы с капитаном заспорили и я подумала, что ты повернешься и уйдешь, я чуть не заплакала от досады. И когда ты не ушел, остался у Варвары Александровны, я уже любила тебя за одно это. Я все время следила незаметно за тобою, больше смерти боялась выдать себя и хотела, чтобы у меня был от тебя сын. Даже ты тогда мне как что-то реальное, значимое и ощутимое был не нужен. Я хотела, чтобы у моего сына был соколиный разлет твоих бровей, такой же, как у тебя, широкий умный лоб, твои всевидящие жесткие и сердечные глаза, твои губы, все твое: и твое мужество, и твоя не только физическая сила. Думала об этом и радовалась. Я уже ревновала тебя ко всем, даже к Варваре Александровне. И в то же время, если бы можно было, я бы ат какого-то непонятного мне страха убежала далеко-далеко. Когда я заглянула к вам и ты сказал мне — посидите с нами, — а я ответила отказом и готова была убить себя: я хотела быть только с тобою, ты был мне нужен. И Когда ты потом ушел и несколько дней не давал о себе знать, я, кажется, успокоилась, но в сердце, в мыслях уже жил твой сын. Он и сейчас здесь, вот послушай, — Арина откинула полу полушубка, взяла моя руку и положила на грудь, к сердцу. — Слышишь, бьется? Это не мое. Это сердце твоего сына. И я знаю, пусть пройдут годы, пять, десять лет, но у меня будет сын, весь в тебя. Ты хочешь?.. Подними меня.
Почти невесомую я взял ее на руки и вышел на дорогу. Отряхнул ее и себя от снега.
— Поцелуй меня, — сказала она. — Теперь я вся твоя. Ты все про меня знаешь. Но главного — что я люблю тебя, я никогда тебе не открою. — Арина тихо рассмеялась и, легко выскользнув из-под моей руки, дурачась, подставила мне ножку, и я бултыхнулся с дороги в снег. Навалилась сверху. — Ага, кто заявлял, что не даст мне верховодить?
Я прижал ее губы к своим.
— Злодей!..
Была уже глубокая ночь, когда мы добрались до землянки Арины. Над лесом простерлось холодное, утыканное плоскими звездами небо. Мир, ежась от мороза, прятал нос в рукавицу. Где-то потрескивала ель. Стояла стылая звонкая, как стекло, тишина. Под ногами снег хрустел, ему сторожко отвечало эхо.
— Почему ты мне ничего не говоришь об академии? — спросила вдруг Арина.
— А разве это может что-нибудь изменить? Из штаба ничего не слышно, и я молчу.
— Говорят, у тебя не все чисто в биографии и поэтому отказали?
— И ты этому веришь?
— Я ничему не верю, Саша. И не хочу верить. Но ты был в штрафной роте. И ты мне об этом ничего не сказал.
— Оказывается, тебе про меня рассказывают больше, чем даже знаю я. Но сегодня я слишком счастлив, чтобы придавать этому хотя бы йоту значения. Завтра позвоню в штаб и тебе сообщу, не откладывая. Черт знает, может быть, мой какой-нибудь родственник по пьянке разбил витрину магазина, арестован, и у меня — черная биография.
— Ты шутишь, а мне тревожно. Палку в колеса поставить так легко.
— И выдернуть ее оттуда не так уж трудно.
— Будь ты хоть немного серьезнее.
— Не хочу.
— Я люблю тебя, — Арина поцеловала меня и, легко повернувшись, убежала к себе в землянку.