Он был прав. И мне ничего не оставалось другого, как молча проглотить горькую пилюлю. В театре я был неразговорчив, рассеян. На меня снова нахлынули воспоминания о Маше. Мне казалось, что я был обязан ей всем лучшим в себе, только ей одной. Новые встречи не волновали. И как бы я вел себя, вдруг встретившись с Машей, я не знал. Я даже не мог представить ее взрослой: она оставалась для меня все той же девочкой с милыми косичками, когда-то отославшей меня на исповедь к матери по поводу злосчастных конфет.
Екатерина Алексеевна, желая рассеять мою хандру, в первом антракте отослала меня в буфет сразу же после закрытия занавеса — занять столик и заказать бутылку шампанского и пирожные. Я отправился исполнить ее просьбу. Но когда все было сделано, родственники точно в воду канули. Я вышел из буфета, чтобы поторопить их. Они беседовали с каким-то незнакомцем в форме капитана. На руку капитана опиралась стройная молодая женщина. Меня поразила необыкновенная, строгая ее красота. Темно-серое со вкусом сшитое платье, отделанное у ворота и на рукавах мягких тонов бархатом, облегало ее стройную фигуру. Густые светло-русые волосы гладко причесаны. В овале ее смугловатого лица, в очертании прямого носа, в рисунке чистого лба, изогнутых бровей, губ, в линиях открытой шеи было столько прелести, что я ничего подобного не видел и не мог себе представить. Она, казалось, безучастно слушала разговор мужчин, незаметно окинула взглядом тетку и повернула голову в мою сторону. Глаза наши встретились. Мгновение она смотрела на меня безразлично, как смотрят на прохожих, потом глаза ее вспыхнули и зажглись, в них отразились испуг и удивление. Но эта вспышка продолжалась лишь долю секунды. Уже равнодушным взглядом она еще раз окинула меня с ног до головы и отвернулась.
Было в этой женщине что-то слишком знакомое мне. «Я где-то видел ее», — сказал я себе, но тотчас вынужден был отказаться от этой мысли: слишком ограничен был круг моих знакомств и слишком мало я ездил еще по свету, чтобы, встретив такую женщину, не запомнить ее на всю жизнь. Но вдруг… улыбка, которой она ответила на какое-то замечание дяди, сказала мне все. Сомневаться я больше не мог. И если я еще не верил, то не верил не в то, что это была Маша, а в то, что я мог ее встретить здесь.
Спустя минуту я подошел к ним, слегка поклонился и обратился к дяде:
— Все готово.
— Отлично, мой друг. Кстати, познакомьтесь. Мой племянник, — представил он меня своим знакомым.
Я поклонился Маше.
— Николай.
— Марина, — подала она тонкую узкую руку.
— Очень приятно, — торопливо произнес я обычную в таких случаях фразу, сдерживая в себе каждую жилку.
— Семенов, — щелкнул каблуками капитан, и я понял, что это тот самый Семенов, о котором мне говорил дядя, что он отдыхает в одном с ним санатории, что он тоже с Дальнего Востока. Я, обменявшись с ним рукопожатием, назвал себя:
— Славин.
От меня не ускользнуло, как при моем имени Марина едва приметно вздрогнула. «Маша! — хотел крикнуть я, но пересилил себя, повернулся к Екатерине Алексеевне. Дядя пригласил всех в буфет. — Неужели она не узнает? Семенова… Мне лучше уйти, бежать», — думал я.
В буфете, едва мы уселись за стол, Марина спросила у меня, живу ли я в Кисловодске. С напускной холодностью я ответил отрицательно и опять повернулся к Екатерине Алексеевне, заметив: «Посмотрите, какая оригинальная шляпка вон на той даме. Вы, кажется, хотели приобрести себе такую». Все посмотрели в указанную сторону и рассмеялись: причудливое трехэтажное сооружение делало голову женщины похожей на китайскую пагоду.
— Чудеса! — сказал капитан.
— Вкусы, как и привычки, — наша, слабость, — ответил я ему. Он согласно кивнул головой. И я тут же поймал себя на мысли, что хочу всем навязать свое мнение, заставить слушать себя и как-то выделиться перед Мариной. Язык у меня развязался, хандра исчезла, я шутил, вызывая одобрительный смех. Марина с настороженностью следила за мной, и у меня было такое ощущение, что она изучает меня, хотя я старался не показывать, что замечаю это. Подогреваемый тщеславием, я попытался сострить насчет мужей. Но шутка не вызвала отклика. Наступило неловкое молчание. Чтобы как-то выйти из положения, я стал против своего желания наговаривать на самого себя.
Дядя откупорил бутылку, разлил вино в бокалы. Ни с кем не чокнувшись, я выпил, сделав это преднамеренно.
— Вы, однако, не очень внимательны, молодой человек, — без улыбки заметила Марина.
— Я скверно усвоил этику, — сказал я, чтобы сказать что-нибудь.
— Молодой человек! — покосился на меня дядя.
Капитан Семенов, чьей защиты я желал бы меньше всего, неожиданно вступился за меня. Мне, мол, по молодости можно простить. Снисходительность его, своего рода похлопывание по плечу взвинтили мое самолюбие. Я видел — капитан неискренен в своей поддержке: он хотя и поддерживал мои шутки, но был все время настороже, чем-то я ему, как и он мне, не нравился.
— Бывают люди, — заметил я, — которые говорят одно, делают другое, а думают третье.
Семенов повернулся ко мне:
— Вы что хотите этим сказать?