Игорю хотелось плакать. Бабушка тоже косилась на него.
— Почему дядя Петя ушел? — спросил он у нее.
— Не хочет видеть тебя, потому и ушел.
— Я сам пойду к нему.
— Нечего тебе ходить!
Игорь опустился на стул, прижался лбом к холодной стенке.
Только вечером в каюту возвратился дядя Петя. Игорь исподлобья посмотрел на него и удивился: на лице дяди Пети не было и тени недовольства. Он приветливо улыбался, будто ничего не произошло.
— Как дела?
— Плохо, дядя Петя.
— Ну, это значит, уже хорошо, — подмигнул он. — Уразумел?! Ну, а теперь… — Добрые синие глаза дяди Пети загадочно блеснули, он подошел к полированному шкафчику и вынул из него большой морской бинокль. — Это тебе. Если уразумел, значит, можно: за мужество и упорство. Читай, что здесь написано. — Дядя Петя передал Игорю бинокль.
Игорь прочел высеченные на нем буквы:
— «Тому, кто в смелости мудр и сердцем моряк. Макаров».
— Понимаешь ли, что значат эти слова бородатого адмирала? — спросил дядя Петя.
— Я всегда буду любить дом, в котором вырос ты, дядя Петя, — ответил Игорь.
— А ты растешь не в этом ли доме? Да и бородатый наш Макаров не в том ли доме рос, который зовется Россией? — вмешалась бабушка.
Игорь понял бабушку, но ничего не ответил. В открытый иллюминатор доносился плеск воды. Волны, вспугнутые ветром, стучались о борт парохода. Дядя Петя взял из рук Игоря бинокль и повесил ему на грудь. Игорь, казалось, подрос. Расставив немного ноги, он стоял, как юный капитан. Во взгляде его была уверенность, а в сердце билась нежная любовь к бабушке, дяде Пете и к маленькой речушке Кинель.
Ионел ходил в высокой, как копна сена, барашковой шапке, в развалившихся отцовских сапогах. Куртка на нем была с чужого плеча, а штаны латаные-перелатанные, не стираны с тех давних пор, как были сшиты. Все на селе знали, что отец Ионела, хоть и вступил в колхоз, продолжал жить по-старому. Усадьба у него с домом и двумя сараями под железной крышей отгорожена от мира густым садом. Да и приусадебный виноградник у Штефана почти в полгектара и дает немалый доход. Так что мог Штефан купить сыну и школьную форму, и новые сапоги, и шапку, в которой бы голова Ионела не утопала, как в макитре. Но почему-то отец ничего не делал для своего сына.
Ионел — черноглазый мальчик с насупленными бровями и всегда нестрижеными волосами — напоминал дикаря. Уставится в одну точку, убей его — ни слова не скажет. С ребятами не дружил, а девчонок и на шаг не подпускал. Учился Ионел в пятом классе — последним учеником считался: табель его знал только двойки. На Ионела все давно махнули рукой и не обращали внимания, а вчера сам директор пообещал пересадить в четвертый класс.
— Если пересадите, — сказал Ионел учительнице Нине Андреевне, — совсем уйду из школы. — Ноздри у Ионела раздулись, глаза сухо блестели, как кусочки антрацита; руки отчаянно мяли шапку; взлохмаченные волосы, жесткие и черные, как воронье крыло, торчали в разные стороны, будто по ним ветер прошелся.
— Причесался бы, — недовольно сказала Нина Андреевна. — Весь класс позоришь. И мне от тебя покоя нет. Но ты мне не грози! Уйдешь и уходи! Учиться надо хорошо, тогда не пересадят.
— Буду учиться! — твердо сказал Ионел, повернулся и пошел.
— Погоди, — позвала Нина Андреевна. — Ионел, погоди!
Но Ионел не остановился, плотно закрыл за собою дверь класса.