Евдоким – невысокий, худощаво-мосластый с всклокоченной маленькой бороденкой и усами, с острыми внимательными глазками под густыми черными бровями был по-мужицки обстоятельным и малоразговорчивым. Потому каждое слово его было весомым. Сначала всех послушает, а потом, помедлив, скажет – как гвоздем приколотит.
Все братья Бугаевы со своими семьями и родителями жили в одном большом доме. Голыдьба, одним словом. Каждая семья жила в своей комнате. Комнаты примыкали к избе – так звали общую комнату, где жили родители и стоял обеденный стол с лавками. Все дети братьев спали в этой избе на полатях и на огромной печи – на дерюжках, тулупах и кожухах, вповалку.
Навестив Ольгу Павловну с внучками, и возвращаясь из Береши домой, Петр Васильевич всю дорогу ревел от горя, что его единственный сын тридцати трех лет от роду помер раньше его, а внучки живут в чужой нищей семье.
Село Береш было основано во второй половине восемнадцатого века русскими переселенцами, и в двадцатых годах девятнадцатого века был уже самым большим селом Шарыповского района с населением почти около тысячи человек, которые занимались земледелием. Крестьяне с наделами земли, ремесленники, сапожники, печники, плотники, портные… У каждого было свое дело.
Братья Бугаевы обрабатывали землю сообща. Земли было достаточно. Мужики ходили в поле на работу, ловили бреднями рыбу, заготавливали кедровые орехи в тайге.
Лето в Сибири короткое, но жаркое и солнечное, тайга цветет буйным ярко-пламенным золотом огоньков и марьиных кореньев, тигровый глаз, колокольчики, незабудки… Масса всякого разноцветья покрывала изумрудную зелень. Тайга – лиственницы, кедр, кустарники, травы – все было мощным, ядреным, пахло до пьянящей одури, вышибало из тела усталость и вливало в грудь силу и ярую мощную удаль.
Лесные ягоды, кедровые орехи, грибы, травы и коренья, птицы и разное зверье – какого только богатства не давала щедрая тайга сибирская людям. Топили листвяную смолу, скатывали ее в колбаски – палочки, и она застывала. Ее жевали, и от нее зубы у всех были ярко-белые, крепкие, красивые. Смолу звали серой. В реках таежных неглубоких, но быстрых, каменистых и холодных была уйма рыбы. Ее солили, сушили, вялили – таймень, стерлядь, хариуз, омуль. На зиму готовили, солили, квасили, сушили все, что давала тайга. Хранили все в ледниках.
Ходили в церковь. Церковь стояла на краю села. Ладненькая такая, сложенная из листвяных бревен, изукрашенная резными наличниками узких окон, резным карнизом над колоннами входа. Ажурное кружево резьбы богато вилось по массивным дверям и ограждениям высокого крыльца. Церковь была видна со всех сторон. Над скатной крышей ее величественно возвышался большой купол, облицованный черепицей из деревянных плашечек, над которым был установлен золоченый крест. Нарядная в своем теплого медового цвета одеянии из дерева, церковь словно золотом светилась под солнцем.
Потом внезапно закончилось ее славное благодатное время. К власти пришли безбожники. Все стало меняться неизбежно и неотвратимо! Боевое племя комсомольцев, яростно непримиримых к Богу, одетых в солдатские гимнастерки, серые остроконечные шлемы с красной звездой и ботинки с обмотками, собиралось гурьбой, ходили строем по селу под барабанный бой и звуки горна. Несли впереди красный флаг и пели: « Смело в бой пойдем…».
Это племя боевое беспощадно разорило, разрушило церковь – такую несравненную красоту! Объявили, что Бога нет, и, собрав народ, прилюдно устроили безобразный погром. Утварь церковную разворовали, книги, иконы жгли.
Агитаторы собирали народ и, распаляясь, убеждали, что Бога нет, все – вранье! Священников и их семьи разогнали по ссылкам, детей – в детские дома.
Иконы заставляли отдавать. Ходили по избам, отнимали, несли в костерище, устроенное на поляне перед церковью.
Ольга Павловна встретила безбожников воинственно:
- Как это – Бога нет! Есть он! Как же без икон-то?! Не отдам! Супостаты, антихристы! Каково можно без Бога-то жить?! Не отдам иконы! Кудай-то вы их тащите! – палить? Не да-ам!!!
И она схватила, спасая, первую попавшуюся под руку икону с божницы «Умягчение злых сердец – Семистрельную», прижала к груди, не отдала. Эта икона одна осталась у них, да кресты нательные с образками.
Собравшаяся возле церкви толпа смотрела на действия комсомольских активистов молчаливо и осуждающе-хмуро. Взобравшись на крышу церкви, парни с помощью молотов, ломов и канатов свалили с колокольни колокол. Он жалобно звякнул и, глухо застонав, тяжело гремя, покатился по крыше церкви под длинный многоголосый стон толпы. Людской стон умолк внезапно, когда колокол ударился оземь. В наступившей тяжкой тишине гул колокола тоскливо затих, протяжно замирая, и, ослабев, успокоился внутри его.
