Первым произведением, открывшим новую эпоху в истории, латиноамериканского романа, стала книга Мариано Асуэлы «Те, кто внизу», увидевшая свет в 1910 году, в разгар гражданской войны, охватившей Мексику. Асуэла не был сторонним наблюдателем событий, развертывавшихся у него на глазах. Он вступил полевым врачом в один из отрядов, входивших в армию Вильи, и вместе с ним проделал весь путь этой армии вплоть до ее трагического разгрома в 1915 году. Художественным воплощением всего увиденного и пережитого писателем стал роман «Те, кто внизу». Это история стихийно возникшего крестьянского отряда, одного из тех, что во множестве создавались по всей бурлящей Мексике. Проникнутый эпическим духом, роман Асуэлы остался непревзойденным в мексиканской литературе памятником общенародной героической драмы.
– А я тебе говорю, это не скотина. Слышишь, как Голубь заливается? Наверно, кто-нибудь едет.
Женщина пристально всматривалась во мрак, окутавший горы.
– А вдруг федералисты[2]? – отозвался мужчина, который сидел на корточках в углу комнаты и ел прямо из кастрюли, держа ее в правой руке, а в левой – три свернутые в трубку лепешки.
Женщина промолчала: она напряженно старалась понять, что происходит за стенами хижины.
На каменистой дороге послышался цокот копыт, и Голубь залаял пуще прежнего.
– Кого бы там ни принесло, а ты спрячься, Деметрио.
Мужчина спокойно доел, придвинул к себе кувшин с водой, поднял его и сделал несколько жадных глотков. Потом встал.
– Ружье под циновкой, – чуть слышно сказала женщина.
Хижину освещала масляная коптилка. В углу лежали ярмо, плуг, тростниковая корзина и прочее крестьянское имущество. К потолку на веревках была подвешена старая деревянная форма для выделки кирпичей, теперь служившая люлькой, где спал ребенок, укутанный в кусок грубой ткани и вылинявшее тряпье. Деметрио надел на пояс подсумок и взял ружье. Это был высокий крепкий безбородый и краснолицый мужчина в грубых домотканых штанах и рубахе, в гуараче [3]и широкополом сомбреро из листьев сойяте [4].
Он неторопливо вышел из дома и исчез в непроглядной ночной мгле.
Разъяренный Голубь перемахнул через ограду корраля. Раздался выстрел, пес негромко взвизгнул и затих.
К дому с руганью и проклятьями подъехали всадники. Двое спешились, один остался сторожить лошадей.
– Эй, хозяйки, живо чего-нибудь поужинать… Яйца, молоко, фасоль – все, что есть. Мы подыхаем с голоду.
– Проклятая сьерра! Тут сам черт заблудится!
– Особенно если напьется так, как ты, сержант.
Один был в погонах, у другого на рукавах алели нашивки.
– Куда это нас занесло, старина, черт бы все побрал? Неужто в доме ни души?
– А почему свет горит? А мальчонка откуда взялся? Эй, хозяйка, давай ужинать, да побыстрее! Сама выйдешь или тебя силком тащить?
– Зачем вы, злодеи, собаку убили? Что вам худого мой бедный Голубь сделал?
Женщина вошла в хижину, волоча за собой обмякшее тело здоровенного белого пса. Глаза у него уже остекленели.
– Да ты погляди, сержант, какие у ней щечки!… Не кипятись, душа моя. Клянусь, у тебя не один голубь, а целая голубятня будет, только ради бога
пьяным голосом пропел офицер.
– Сеньора, что это за уютное ранчо?
– Лимон, – сердито ответила женщина, раздувая в очаге угли и подкладывая дрова.
– Так это Лимон? Владение знаменитого Деметрио Масиаса? Слышите, лейтенант? Мы в Лимоне.
– В Лимоне? Недурно, сержант. А впрочем, все едино. Коли суждено угодить в ад, так лучше сейчас… благо лошадка у меня добрая. Нет, ты погляди, что за щечки у этой смуглянки. Прямо яблочки – так бы и укусил!
– Да вы, сеньора, наверняка этого бандита знаете. Я сидел вместе с ним в Эскобедской тюрьме.
– Сержант, принеси-ка бутылку текилы [5]: я решил провести ночь в обществе прелестной смуглянки. Полковник?… Охота тебе о нем в такую минуту вспоминать? Да пошел он…! Будет злиться – мне все едино. Ступай, сержант, скажи капралу, пусть расседлает коней и идет ужинать. Я остаюсь здесь… Эй, курносенькая, брось ты яичницу жарить да лепешки греть – с этим и мой сержант справится. Иди-ка лучше сюда. Видишь этот бумажник с деньгами? Весь твой будет. Мое слово – закон. Соображаешь? Я, конечно, поднабрался и охрип малость… В Гвадалахаре я просадил половину, остальные промотаю по дороге. Ну, и что из этого? Мне так хочется! Сержант, бутылку текилы! Ты что дичишься, курносая? Подсаживайся, хлебни глоток… Как так нет? Испугалась муженька… или еще кого? Если он забился куда-нибудь в щель, скажи, пусть выходит… Мне все едино! Я крыс не боюсь, можешь поверить.
Неожиданно в черном проеме двери выросла белая фигура.
– Деметрио Масиас! – с ужасом вскрикнул сержант и попятился.
Лейтенант вскочил и онемел, застыв, как статуя.
– Убей их! – вырвалось из пересохшего горла женщины.
– Извините, приятель, я не знал… Я уважаю храбрецов.
Деметрио, не отрываясь, глядел на пришельцев, и губы его кривились в дерзкой презрительной усмешке.
– Не только уважаю, но и люблю… Вот вам моя рука – рука друга… Как! Деметрио Масиас отвергает ее? Это все потому, что он не знает меня, видит во мне только мою проклятую собачью должность, а не человека. Что поделаешь, приятель? Я – бедняк, а семья большая, ее надо содержать. Пошли, сержант. Я всегда уважал домашний очаг храбреца, настоящего мужчины.
Едва они исчезли, женщина крепко обняла Деметрио.
– Пресвятая дева Халпская, ну и натерпелась я страху! Решила, что тебя пристрелили.
– Сейчас же переберешься к моему отцу, – приказал Деметрио.
Она пыталась задержать его, умоляла, плакала, по он осторожно отстранил ее и мрачно бросил:
– Чует мое сердце – они опять вернутся, но уже всей сворой.
– Почему ты их не убил?
– Не пришел еще их черед.
