– Она уже завершилась, – говорит Перри. – Иногда сложно помнить, что французы и англичане на одной стороне. Мы ужасно много времени тратим на споры друг с другом.
– О чем?
– Они хотят большего вовлечения в нашу работу, но они, французы, импульсивны. Склонны к стравливанию двух сторон против центра. Лучше держать наши дела порознь, – говорит он, расправляя салфетку. – Садись, пожалуйста. Чем обязан такой чести?
– Я хочу делать больше, – отвечает Кристабель, садясь за стол. – Меня тошнит от перестановки фишек.
– Твоя работа жизненно необходима. Чаю? В чайнике осталось достаточно. Мой французский друг небольшой его любитель.
– Я могла бы делать больше. Я слышала, женщин хотят отправлять под прикрытием во Францию.
– И кто же мог сказать тебе об этом? – говорит он, с приподнятой бровью разливая чай, и добавляет: – Я надеюсь, ты не думаешь, что сможешь найти там Дигби.
– Если только мне не прикажут.
– Тебе не прикажут.
– Его нужно найти?
– Хороших агентов не нужно находить. Молоко?
– Да.
– Сахар?
– Три, пожалуйста.
Перри аккуратно кладет ей в чашку три кусочка сахара парой серебряных щипчиков, затем говорит:
– Кристабель, официально мы не используем женщин в роли бойцов.
– Другие страны используют. Ты видел, что писали в газетах об этой советской девчонке-снайпере? На ней больше трех сотен убийств. Ее пригласили в Белый дом.
– Полезная пропаганда, – говорит он, передавая ей чашку и блюдце.
– Ты в нее не веришь?
– Полагаю, она действительно убивала, но, очевидно, пользы от нее больше в качестве газетной истории – зачем еще ей ехать в Белый дом? Кроме того, мы англичане, а не русские. Будет страшный скандал, если мы пошлем жен и матерей на фронт.
– Я не жена и не мать. Как считаешь, у меня может быть шанс?
– Ты способная девочка. Они изучат твое прошлое, конечно. Надеюсь, в нем не найдут ничего подозрительного.
– Не найдут.
– У твоей мачехи были довольно интересные друзья, но Ковальски я проверял собственноручно, и он диванный революционер, не больше.
– Ты проверял Тараса?
– Осторожность не помешает, – говорит он, наливая себе чаю. – Кроме того, мне полезно было знать, из какой семьи происходит мой шофер.
– Ты бы избавился от Леона, будь Тарас замешан во что-то сомнительное? Это едва ли честно.
– Не обязательно. У Леона есть полезные качества. Он говорит на многих языках. Не боится запачкать руки и, важнее всего, не имеет ни малейшего желания занять мое место. – Перри мгновение изучает ее, затем добавляет: – У него как будто вовсе нет никаких амбиций, кроме как соблазнять моих секретарш.
К собственному удивлению, Кристабель чувствует где-то в глубинах тела укол ревности, но приподнимает брови в, как она надеется, безразличной манере и лестно говорит:
– Такой человек, как Леон, никогда не смог бы занять твое место.
Перри мешает чай, затем говорит:
– Если бы я рекомендовал тебя для определенных конфиденциальных заданий, Кристабель, я бы советовал отправить тебя как можно дальше от брата. Потерять обоих Сигрейвов было бы – как там у Уайльда?
– «Потерю одного из родителей еще можно рассматривать как несчастье, но потерять обоих похоже на беспечность»[46].
– Я знал, что ты вспомнишь, – он улыбается.
– Насколько вероятно потерять нас обоих? Только честно.
– Я не склонен к спекуляциям, – говорит Перри, – но, насколько я понимаю, шансы выжить у агента во Франции грубо равняются пятидесяти процентам. Один к двум.
Для демонстрации он достает из кармана монетку и раскручивает ее на столе. Она крутится так быстро, что превращается в шарик, и он быстро прихлопывает ее ладонью до того, как она завалится набок.
Он говорит:
– Кристабель, ты вообще задумывалась, чем займешься после войны?
– К счастью, война как будто забрала необходимость размышлять об этом, – отвечает она, вращая менажницу, чтобы изучить ее содержимое.
– Во многих смыслах война ведется, чтобы определить, что будет дальше, – говорит Перри. – Генерал, с которым я говорил перед твоим прибытием, к примеру, имеет довольно категоричное мнение относительно большого числа коммунистов, которые присоединились к Сопротивлению после того, как Россия перешла на нашу сторону. Он опасается, что, если французам помогут одержать победу коммунисты, Москва сможет решать их будущее.
– Если коммунисты хотят сражаться, зачем нам их останавливать?
– Они довольно прямолинейны в своих методах. Они хотят привить свои убеждения другим – своего рода вербовка, если хочешь. Или признак неуверенности.
– Неуверенности? – говорит Кристабель, приступая к шоколадному эклеру.
– Агенты под прикрытием не должны нуждаться в аплодисментах, – говорит Перри, передавая ей салфетку. – Они должны быть подобны комарам, что болезненно кусают, но остаются невидимыми.
– Но победа наша цель, так ведь? Бессмысленно путаться в политических узлах. Боже, по вкусу похоже на настоящие сливки.
