– Кое-что случилось в этом доме, – говорит Кристабель, не глядя на них. – Офицер СС был убит. Будет разумно предположить, что, хотя немцы немного заняты, они будут искать возможных подозреваемых. Особенно тех, кто сообщил мадам Обер о своем английском происхождении.
– Я знал, что это рискованно, – говорит Дигби, корча рожу, – но это убедило ее позволить мне остаться.
– Тебе разумнее было бы не оставаться на месте, – говорит Жан-Марк.
– У меня есть контакт, который ищет мне жилье, – говорит Кристабель. – Ты можешь пожить со мной. Если хочешь.
Дигби кивает.
– Ладно. Мне нужно будет забрать кое-какие вещи в театре.
– Можем пойти завтра утром, – говорит Жан-Марк. – Ты должен забрать новые листовки.
– Мы писали манифест революции, чтобы распространить по Парижу, – говорит Дигби. – Жан, ты должен прочитать то, что написал вчера, Кристе. С части, которая начинается: «Преданные старейшинами». Я поищу нам еды.
Кристабель следит за Дигби, когда он уходит в кухню. В его движениях энергия. Нервозность, которую она заметила во время их последней встречи в Дорсете, будто пропала, или, вернее, сфокусировалась и теперь движет им, держит на плаву.
Жан-Марк поднимает с пола записную книжку, вежливо кашляет и зачитывает:
– «Преданные старейшинами, буржуазной псевдо-элитой, мы обнаружили себя вне закона в собственной стране. Мы сказали “нет” лжи, и мы братья потому, что сказали “нет”».
– Очень вдохновляет, – говорит Кристабель.
– Последняя строчка вдохновлена «Антигоной», – говорит Жан-Марк. – Вы видели, в программке ее описывают «сестрой всем нам, кто говорит “нет”»? Мы столько раз ее видели. И каждый раз она нас вдохновляет.
Дигби возвращается с пустыми руками.
– Не знаю, зачем пошел в кухню. Я знаю, что у нас нет еды. Расскажи, что с милой Флосс?
– Она в порядке. Вступила в Земледельческую армию.
– Великолепно! – восклицает Дигби.
Жан-Марк прикладывает палец к губам.
– Поздно.
– Криста, ты, должно быть, устала – я ужасный хозяин, – говорит Дигби. – Жан, мы можем разложить ей лежанку?
– Конечно, – говорит Жан-Марк, опуская свою записную книжку и выходя в соседнюю комнату.
– У нас не часто бывают гости, – радостно сообщает Дигби.
Кристабель вдруг чувствует себя на пределе душевных сил. Она устала, у нее все болит, она недовольна тем, что ее заставили слушать революционные речи, обижена неспособностью Дигби заметить ее недовольство, а теперь ее как ребенка укладывают в постель, и это злит ее, раздражает и, что ужасно, доводит почти до слез.
– Ты правда по мне скучал? – спрашивает она.
– Да. Почему ты спрашиваешь?
Она качает головой, не в силах ответить.
Он становится на колени рядом с ней, в широко распахнутых глазах озабоченность. Она снова качает головой, отводит взгляд, чувствуя, как наполняются слезами глаза. Он наклоняется вперед, обнимает ее.
– Что такое? Расскажи мне.
– Ты не знаешь, – выдавливает она, – каково это.
– Что ты имеешь в виду?
– Каждое утро ты просыпаешься, и есть миг, когда все в порядке. Доля секунды. Но затем ты вспоминаешь. Ты не знаешь, где они, не знаешь, живы они или мертвы, и это все, о чем ты, черт побери, можешь думать, каждый час каждого дня. Это чертова агония.
Он крепче обнимает ее, целует макушку.
– Теперь ты здесь. И я здесь. Ты всегда так сильно обо мне переживала.
– Я должна была, – говорит она, прислоняясь к нему. – Никто другой этим не займется.
– Так-то лучше, – говорит он. – Ты звучишь довольно обиженно, как в старые добрые.
Она смеется, вытирает нос рукавом.
– Кто такой Жан-Марк?
Дигби отодвигается и улыбается.
– Лидер Сопротивления, и преотличный. Мы планируем…
– Нет, я имею в виду – кто он тебе? Ты здесь из-за него?
Он снова смотрит на нее.
– Мы здесь потому, что это правильно. Почему ты спрашиваешь?
– Просто задумалась. Многие твои предложения начинаются со слова «мы».
– Разве это не хорошее начало? – говорит Дигби. – Мне нравится представлять себя частью «мы». Я имею в виду не только тех из нас, кто здесь, а всех тех, кто думает так же, как мы.
– Ты всегда хотел, чтобы все присоединялись к тебе, – говорит Кристабель, отмечая, что он не полностью ответил на ее вопрос. – Всегда сгонял людей участвовать в твоих играх. Помнишь, как убедил почтальона прочитать монолог леди Макбет?
Дигби улыбается и смотрит на записную книжку Жан-Марка, лежащую на полу.
– Криста, тебя не тошнит от необходимости всегда поступать по их указке? Это так шаблонно, так педантично. Мысль о том, чтобы победить в этой войне, только чтобы вернуться к тому, как все было устроено прежде, невыносима.
Жан-Марк зовет из соседней комнаты:
– Ты не мог бы помочь мне с пледами, Денис?
Кристабель смотрит, как Дигби уходит, допивает свое вино. Она слышит, как снаружи начинает идти дождь. Она думает о том, как они вдвоем сидели на крыше Чилкомба, когда были «я» и «я» поменьше, которые составляли «мы» – и это, кажется, уже не те «мы», частью которых он хочет быть.
