Она отходит от наблюдательного пункта и натягивает в амбаре костюм. На контрасте с тихим ожиданием аудитории, амбар представляет собой лихорадочное, перевозбужденное место, постоянно сотрясаемое взрывными происшествиями, что пробегают по труппе подобно пожару.
Тарас, точка спокойствия в центре урагана, сидит на перевернутой кастрюле для лобстеров и глоточками пьет водку в короткой тунике, которая обнажает его невероятно мощные ноги, каждая толщиной с детское тело, и покрытые курчавыми черными волосами, как у сатира. Хилли и Филли порхают вокруг него, тонкие как тростинки в своих солдатских костюмах, с зализанными назад волосами и обведенными сурьмой глазами. Бледный Перри с прямой спиной стоит рядом в доспехах. Десятилетия военной жизни, обычно хорошо скрытые, сейчас очень заметны, будто роль Нестора позволила ему приподнять какую-то внутреннюю завесу, чтобы показать Перри-полковника, Перри-мужчину, привыкшего к войне. Мистер Брюэр также вернулся к солдатской манере: спокойная, сдержанная компетентность; чуть веселый фатализм эффективных нижних чинов.
Ов серьезно ходит из стороны в сторону с деревянным мечом, в бороде очень похожая на отца, и ее детская округлость как никогда к месту; ее Гектор – бочонок храбрости, герой, несмотря на обстоятельства. Миртл, высокая как амазонка, надевает шлем поверх осветленных волос, невзначай опираясь на слоненка. Самые маленькие дикари бегают друг за другом, потрясая копьями; Леон несет ведро с кроличьей кровью для финальной битвы (первому ряду во время антракта раздадут зонтики). Дигби, прекрасный принц, с цветочным венком в темных волосах. Розалинда, трепещущая колонна белого. Три служанки в драпировках богинь: Бетти, исполненная щедрости, лесная нимфа Моди со встрепанными волосами и Эрнестина Обер, твердая и непоколебимая как судьба.
Кристабель любит свою труппу. Теперь она это понимает. Она любит их, как боги любят смертных: благодушно и с прощением. На репетициях они были невыносимы, выводили ее из себя, но сейчас, под воздействием какой-то загадочной алхимии, – они идеальны. Она делает вдох и начинает взбираться по лестнице, приставленной к стене амбара, которая позволит ей появиться над Троей, будто паря в небе, в момент своей первой реплики, примерно через десять минут после начала первого акта.
Из своего укромного места на вершине лестницы она видит учителя Дигби, автора, когда он выходит на сцену – первый актер, ступающий за деревянный крепостной вал. Аудитория затихает. Сдержанное покашливание. Крик чайки, затем —
Началось.
Сперва Кристабель не отвлекается от автора, мысленно повторяя строки за ним, но, когда он обретает уверенность, обращается к другим членам труппы. Она смотрит, как каждый выходит на сцену, как каждый находит себя. Дрожащие голоса и нервные жесты находят силу. Перри даже обменивается парой едких замечаний со зрителями. Наконец Кристабель может обернуть свой взор к толпе и внять их увлеченным лицам.
Ее безмерно радует то, что она создала. Это напоминает ей игру с картонным театром на чердаке – ее любимой частью было лежать на полу, говорить разными голосами, заставлять персонажей общаться и видеть, как Дигби и Ов лежат на животах, подпирая подбородки ладонями, полностью завороженные историей, как будто она разворачивается сама собой. Это была магия заклинателя, божественная сила.
Она никогда не расскажет Дигби и Ов, что, когда настало время ей произнести свою первую реплику, она испытала настоящий страх, кровавый прилив ужаса, что залил ее с головы до пальцев ног, закрутивший сердце будто мельничное колесо. Но едва она начинает говорить, она становится Зевсом, царем богов, и она знает, как быть им.
Хотя аудитория уделяет ей вежливое внимание, она, как хороший режиссер, видит, что в труппе проявляются более естественные исполнители. Перри, к примеру, со знающей и спокойной манерой. Но их однозначный любимец – Дигби. Она замечает, что они ищут его глазами, даже когда он молчит. Толчки и кивки прокатываются по толпе каждый раз, когда он появляется на сцене.
Однажды она встречается с ним взглядом и видит, что ее Дигби отступил в глубину. Парис смотрит в ответ. Выступая перед взрослыми, Кристабель чувствует себя чуть горячно и неловко, боясь, что над ней будут смеяться, – но для Дигби, который не видит разницы между собой и другими, это просто, как дыхание. Его естественная искренность означает, что ничто не разделяет его и его роль, смущение не стоит между ними барьером.
