И ни в одной стране, ни в одном городе полиция не подозревала театр в похожих преступлениях. Ни в одном… Чарльз не оставлял следов. Время смерти было таким же, как и начало спектакля. Жертв всегда находили либо в подворотнях, либо около их домов. Полиция была в недоумении. Хотя… нет, многие знали, догадывались… но Чарльз гипнотизировал их, путал карты. Они забывали о странностях. Они… забывали. Полиция оставалась бессильна против Чарльза.
Чарльза не поймать. Его можно только убить. Убить. Но разве демона можно убить? НЕТ. НЕТ! Н Е Т!
–
Актеры театра «GRIM». Приспешники и гончие из самого ада. Люди, которые отдали себя искусству и привязали свои души самому Дьяволу. Кто они? И кем я был?
Марионетки.
Чарльз отпускал актеров только после того, как им исполнялось 56 лет. Ни больше ни меньше. Он отпускал их в жизнь, стирал память. Актеры театра «GRIM»… они повсюду, но не помнят об этом. Те, кто хорошо служил ему, счастливы, а я… а что будет со мной?
–
Я давно не писал сюда. Мне все хуже. Препараты ухудшают память. Но я должен успеть. Успеть сказать!
Самое нелепое… я уже не помню, кто такой Чарльз. Откуда он появился? Почему он стал демоном? Не помню… Даже имя его ускользает от меня. Я его забываю. Я забываю Чарльза. Но я не могу забыть маски, с помощью которых он управлял нами. Он за нами следил. Он всегда был рядом. Он знал наши мысли. Он знал нас…
Но что он совершил в прошлом?
Великое…. Почему великое? Великое…. Ограбление… Марина! Он убил мою Марину!
Он… Я не помню, как его зовут….Он – шестнадцатый грабитель почтового поезда.
Он… Чарльз! Убийца!
Орсон… Барон… он стал Бароном. А я – Нищий. Но… Что с Орсоном? Орсон Блек. Что с ним? Орсон!!!
<p>4</p>Я выписалась из больницы через две недели реабилитации. Кожа на бедрах и туловище стала как у полуторамесячного ребенка – свежей и бархатистой. Больше всего беспокоила левая сторона. У шеи и уха кожа осталась красной, а не привычно бледной. Волосы я подровняла в парикмахерской. Новая длина еле-еле скрывала уши, доставляя не только внутренний, но и внешний дискомфорт. Я чувствовала себя так, как если бы меня раздели зимой догола и сказали ходить по улице в таком виде двое суток.
Я часто раздражалась, хотя изо всех сил боролась с внезапными вспышками гнева. Я с трудом мирилась с отражением в зеркале, поэтому огрызалась на всех, кто смотрел на меня с сожалением. Больше всего доставалось Джейн и Джеймсу, который не только навещал в больнице, но и часто заходил ко мне в квартиру после выписки, чтобы посмотреть, все ли в порядке. Уж не знаю, что ему рассказала подруга, но Джеймс выглядел в моем присутствии так, словно съел компьютерную мышь.
Когда я оставалась в одиночестве, переслушивала первую запись, которую оставил Том в день пожара. Ту, в которой он признался во всем и говорил со мной как никогда искренне – по крайне мере я пыталась верить в его искренность.
