— Ты все время будешь повторять?
— А ты?
— Мне нужно уехать.
— В куда?
— В тебе-то что?
— Я люблю.
— Помню, когда ты сох по Сергею, я тебя поняла.
— Сох!!! — Он повторил это слово, не веря, что услышал его. — Сох? — повторил он снова, изумляясь внезапной жестокости своей подруги. Дождь усилился, застучал сильнее. Александр закрыл уши, но тут же отнял руки. — «Нелепый жест. Дождь же внутри», — подумал он, и частью пока еще не тронутого болезнью сознания понял, что мысль еще нелепее жеста.
— Но это было другое, — не глядя на Наташу, едва слышно, сказал он. — И это другое.
— Мы пожалеем.
— Мы?
— Ты. Я. Мы.
— Ты — возможно.
— Зачем так? Жестоко зачем?
— Смешно по-другому. Нежно сейчас — смешно.
— А я и смеюсь, Наташа.
— Мне кажется, совсем наоборот.
— Зачем ты меня мучаешь? Если бы понять — зачем? Мне стало бы легче.
— А ты?
— Я?
— Ты.
— Мучаю тебя?
— А что ты сейчас делаешь?
И навсегда в памяти остались ее глаза: невыносимо зеленые.
Когда Наташа ушла, он продолжал слышать «а ты, а я, а ты, а я, ты пойми, ты пойми», и надо всем царственно возвышалось: «ваша подруга изумительна».
Ипполит Карлович прощался с Наташей намерено сухо: словно провожал горничную, исполнившую немного больше обязанностей, чем оговорено в контракте. Сказал, что ее ждет машина и пожелал «всех благ». Наташа была потрясена этим словосочетанием. Ничего не ответила. Ипполита Карловича совершенно не изумила невежливость гостьи. Пожелав ей «всех благ», он удалился. Неспешно.
Выйдя из дома, Наташа увидела в огороженном высоким каменным забором дворе машину, которая должна была увезти ее. Неподалеку стоял отец Никодим и тихо что-то втолковывал незнакомому ей молодому человеку. Священник отчаянно старался сделать вид, что не замечает ночную гостью недоолигарха. Заметив, что отец Никодим прячет взгляд, Наташа подошла к нему почти вплотную. Тот встрепенулся, словно вор, застигнутый врасплох.
— Не бойтесь, я не благословения подошла просить, а успеха во всех делах вам пожелать. — Наташу саму изумила дерзость, с которой она обратилась к священнику. Видимо, после высокомерного прощания Ипполита Карловича ее ранило любое проявление неблагосклонности. Отец Никодим с кротостью ответствовал:
— Я буду молиться о вас и о нем.
Наташа отшатнулась от черного цвета его рясы, от его сострадательного взгляда. Быстро зашагала к машине. Села, громко хлопнула дверью, открыла окно и крикнула, заставив шофера вздрогнуть:
— Вашими молитвами! Что бы мы без них делали этой ночью!
Отец Никодим глубоко вздохнул, перекрестил Наташу и машину и вошел в особняк. «Я больше не могу находиться в этом доме. Мое присутствие помогает дьяволу смешивать зло с добром, делать их неразличимыми, — горестно восклицал он про себя. — Сейчас я скажу Ипполиту Карловичу, что это был последний раз… — Он остановился, и, слегка презирая себя, добавил: — Скажу, что следующий раз будет последним».
Встреча со священником оказалась самым мерзким впечатлением Наташи от посещения особняка. Ей даже стало легко оттого, что мутный поток ее чувств и мыслей хоть на время обрел очертания: ненависть к отцу Никодиму. Она возненавидела батюшку так сильно, словно он был виноват во всем. «А в чем это, собственно, во всем?» — спросила себя Наташа. И не смогла ответить. И услышала другой вопрос — от водителя: «Куда вас отвезти?». С растерянной улыбкой проговорила «Куда угодно». Но, заметив, как в зеркале нахмурились шоферские брови, сообразила, что обладатель бровей понял ее превратно. «Шучу, — сказала она. — Везите на угол Тверского и Тверской» — «В смысле бульвара и улицы?» — «Именно!»— Наташа захохотала: ответ шофера показался ей хамски-остроумным. «Бульварно-уличные ассоциации я вызываю у этого… рулевого», — подумала она, глядя, как в зеркале заднего вида исчезает особняк Ипполита Карловича. Ей показалось, что очень неприлично звучит «зеркало заднего вида», и она принялась сочинять варианты переименований, но уже через минуту забыла об этой затее.
Она оказалась на перекрестке. Слегка заиндевевшие уличные часы показывали девять. Москва была окутана зимним туманом-смогом, и прохожие казались почти нереальными в светло-сизом утреннем цвете. Улыбаясь (мужчины думали — очаровательно, женщины — глупо), Наташа занялась самым трудным и малоприятным для нее делом — самоанализом.
Вчера она не заглядывала в будущее дальше этого утра. Это нелепо, почти невероятно для взрослой женщины. Но это правда. Она принялась мерить шагами расстояние от светофора до магазина «Армения». «Один… Два… Три…» Странному занятию она отдалась с неожиданным энтузиазмом. Как будто самое правильное, что может делать женщина в ее ситуации — измерять расстояние от магазина до светофора.
