– А вот и я! – раздался голос, заставивший мальчика вздрогнуть. – Заждался?
– Ветка…
Она, тяжело дыша, забралась на вершину колонны, села рядом.
– Ты зачем здесь? – спросил Мыш.
– Дурацкий вопрос. За тем же, за чем и ты.
Она опустилась рядом, Мыш нашёл её ладонь и сжал в своей.
Ветка откинула мечущиеся под ветром волосы.
– Сколько здесь всего, а? Свобода, солнце… – сказала, глядя вокруг.
Хотелось кричать. И непременно каким-нибудь отчаянным птичьим криком, чаячьим ли, вороньим…
Мыш встал, набрал полную грудь воздуха и завопил. Ветка заверещала ему в тон. Они кричали, как птицы, с вершины колонны в огромную, не имеющую конца и края степь.
Потом набили карманы каменной крошкой, травяным прахом, сухими лепестками степных цветов и бросали их в зал во время спектакля.
…Через несколько лет в одном большом городе появился памятник детству.
На вершине высокой колонны, похожей на Александрийский столп в Питере, стояли мальчик и девочка и прижимались друг к другу плечами.
Архитектор памятника был на том спектакле.
В воздухе висел лёгкий стеклянистый морозец, от которого краснеют щёки и легко дышится. Мыш и Ветка сидели на лавке возле Чистых прудов, которые со дня на день должны были подёрнуться льдом. Как часто бывало в последнее время, разыгрывали сценки из «Ромео и Джульетты».
декламировала Ветка-Меркуцио, сидя вполоборота к Мышу-Ромео.
отвечал Мыш.
Он чуть скомкал середину фразы, но быстро выправился и закончил реплику безупречно.
насмешливо посоветовал Меркуцио.
Ромео, не распознав насмешки, грустно продолжил:
Ветка-Меркуцио вскочила на ноги и, патетически жестикулируя, принялась советовать, перемежая фразы смешками:
Затем огляделась по сторонам и закончила:
Не имея маски, поглубже натянула вязаную шапку, одинаково подходящую и мальчикам, и девочкам и в просторечии именуемую «носком».
Мыш, на голове которого была такая же шапка, тоже приспустил её.
К ним, звонко цокая палками по плитке тротуара, приближалась странная, одетая в майку без рукавов и истрёпанную, доходящую до земли юбку, скрюченная фигура.
Звуки раздавались ритмично и раздражающе громко на ставшей вдруг пустынной и неуютной набережной пруда.
Мыш повернулся на металлические щелчки и стал непроизвольно следить за приближением старухи.
Руки её работали неровно, чуть нервно, но удары раздавались с совершенно невероятной, нечеловеческой ритмичностью, словно само время, отстукивая мгновения, приближалось к детям.
Ветка произнесла реплику Бенволио и, смешавшись, замерла.
Любительница скандинавской ходьбы подошла к ним и остановилась, глядя на Мыша и опираясь всем весом на две новенькие палки, совсем не вязавшиеся с её истасканным видом.
Мыш оглядел голые предплечья с обвисшей старческой кожей, майку с выцветшей, еле читаемой надписью «No future».
Старуха смотрела на мальчика бледно-карими глазами с опавшими веками.
– Подайте, прекрасный юноша, – протянула она к нему руку.
Мыш неподвижно молчал.
– Подайте, – протянула она ближе ладонь.
Мыш смотрел на оставленную старухой, но оставшуюся стоять вертикально палку.
– Подайте, – нищенка протянула ладонь к самому его лицу.
Мальчик не отвечал, сидя с прямой, как струна, спиной. Молчала и Ветка. Глаза её в панике перебегали от старухиной палки к Мышу и обратно.
– Ну, нет так нет, – не стала возражать бабка и взяла руку Мыша.
Погладила её, словно котёнка, который нравится, но которого в то же время не жалко и утопить, если будет докучать.
– Какой ты молодой, хороший.
Из глаз нищенки прямо-таки сочилась нежность, словно это она хотела дать Мышу подаяния.
– Руки… Ах, нежные какие… Как сметана… – прошептала она и, оставив вторую палку, обняла ладонь Мыша обеими руками.
Вторая палка, так же как и первая, осталась стоять вертикально, будто вбитый в дубовую доску гвоздь.
– Молодой, нежный, – постояла старуха, с вожделением обтирая, словно облизывая, ладонь Мыша.
– У нас ничего нет для вас! – твёрдо сказал Мыш, вырывая руку. – Уходите!
