Чоповцы бежали довольно быстро, но были ещё далеко. Мыш с сожалением и отчаянием поглядел на глубокий пропил на шее демона и бросил болгарку. Та, оставшись без управления, некоторое время пометалась по гранитным плитам постамента и затихла. Ветка, сидевшая спиной к бегущим охранникам, тут же всё поняла, кинула инструмент, и, цепляясь за тело демона, соскользнула вниз. По верёвочной лестнице они перемахнули через ограду, обрезали верёвки, чтобы отсечь охрану, и побежали к забору, ограждающему ведущуюся неподалёку стройку. Пролезли в заранее присмотренную дыру, затаились среди груды плит. Прислушались, всё спокойно. Охрана то ли отстала, то ли совсем не побежала за ними.
Осторожно крадучись, Мыш и Ветка выбрались со стройки и скрылись среди тёмных домов.
В ночных дворах Замоскворечья тишина. Пахнет снегом и холодом. Дети шли, крепко-крепко держась за руки и временами вздрагивая от всё ещё блуждающего в крови адреналина.
– Явись они на пять минут позже, мы бы отпилили ему голову, – уверенно сказал Мыш. – Хотя, может, зря мы не взяли ножовки. Это же искры и визг нас выдали.
– Ножовками мы бы до утра пилили. И не факт, что отпилили. А заметить нас за это время раз десять могли, там же камеры.
Дома, храмы, стены, каждый кирпич которых был раз в двадцать старше детей, нависали над детьми, прятали в тень, укрывали.
Потом они пили кофе в круглосуточном кафе и тихо смеялись, избавляясь от напряжения этой ночи. Впрочем, никто не обратил бы на них внимания, смейся они хоть во всё горло. В кафе было пусто, бармен в наушниках смотрел кино по смартфону.
Снаружи пошёл снег. Лёг горностаевым воротником на плечи Москвы. Опушил ресницы её проводов и антенн и таял от дыхания её большого тёплого тела.
Дети вышли из кафе. Идти в ТЮЗ не хотелось, уснуть они сейчас всё равно не смогли бы.
– Ничего не вышло… – ловя снежинку на голую ладонь и наблюдая за её обрушением, сказала Ветка.
– Ну, хоть от охраны смогли сбежать…
– Говорят, на Старом Арбате несколько лет назад кто-то отпилил голову статуе актрисы возле Вахтанговского театра.
– А Русалочке в Копенгагене вообще регулярно что-нибудь отпиливают.
– Может, их просто не охраняют? В отличие от наших демонов.
– В любом случае у нас ничего не получилось.
С шумом распахнув дверь, Альберт вошёл в часовую и с порога закричал:
– Спите, террористы?
Мыш задвигался, нащупал под рукой блокнот, похоже, ночью он опять пытался что-то писать сквозь сон.
Режиссёр поднырнул под занавес.
– Подъём, «Аль-Каида!»
Дети завозились под одеялом, принялись зевать, протирать глаза.
Альберт потряс над ними газетой.
– Свежий номер «Московского комсомольца»!
– Да и пёс с ним, – буркнул Мыш.
– О нападении вандалов на памятник в Репинском сквере не хотите почитать?
Мыш резко сел, но Ветка, лежавшая с краю, опередила его и выхватила газету из рук режиссёра.
– Акт вандализма… Скульптурная группа… Один из самых одиозных памятников Москвы… – забормотала она, бегая глазами по строкам. – «Равнодушие»… Вандалы, вооружённые болгарками, пытались отпилить голову… Охрана задержала двух лиц без определённого места жительства… Ведётся следствие…
Альберт внимательно следил за их лицами.
– Бомжи тут вообще ни при чём! – порывисто высказалась Ветка.
– Да что ты! – делано изумился Альберт. – Тебе-то откуда знать?
– Зачем бомжам памятники пилить?
– На цветмет.
Ветка смутилась.
– Ну да. Возможно.
– Но ведь это ж вы, да? Ваших рук дело?
– Почему мы-то сразу? – не очень уверенно возразил Мыш, листая блокнот и стараясь не глядеть на режиссёра.
– А кому они ещё нужны, кроме вас? Вы? Признавайтесь?
Мыш шелестел страницами, Ветка отвернулась от режиссёра, посмотрела в окно.
– И что? Всё равно у нас ничего не вышло, – произнесла она нехотя.
– Ах вы дураки, дураки, – только и сказал Альберт, качая головой. – Думаете, распилите их на куски и они исчезнут?
– Конечно.
– Памятник, может, и исчезнет. Но демон-то, порок, никуда не денется. Памятник – только форма. Более или менее удачно пойманная.
– Мы думали, появление памятника – это что-то вроде их легализации в нашем мире.
Альберт поднял руки.
– Простите, я всё время забываю, с какими развитыми детьми имею дело. Конечно, появление памятника пороку означает, что теперь он в нашей жизни так же реален, как я или вы.
– А что, раньше не было, допустим, наркомании? Или торговли оружием?
– Конечно, были. Но размеры их были такими, что никому и в голову не приходило волноваться за своих детей. Они, пороки, были, как помарки на полях тетради, как случайная описка. Памятники поставили именно потому, что с некоторых пор эти демоны перестали быть опиской, случайностью, а стали знаком времени.
Альберт забрал газету из рук Ветки, поднял занавес и исчез. Дети услышали, как закипает чайник, звякает посуда.
– Кому чёрный? Кому зелёный? – раздался голос режиссёра.
– Мне чёрный, – сказал Мыш.
– Мне зе-е-елёный, – зевая, сказала Ветка.
Когда они расселись вокруг стола, Альберт, глядя в сторону, поинтересовался:
– А если бы вы попали в милицию, тьфу! полицию, всё время путаю.
– Нет, мы всё продумали…
– Так, чтобы не попасть…
– Пути отступления приглядели…
