– Она больше не летает. Не знаю почему. Может, потому, что я запускала её одна, без тебя. В общем, я отдала её Альберту вместе с осколками «капли», чтобы не мозолили глаза. Он отнёс их в одну из закрытых комнат. Помнишь, в лабиринтах театра есть множество каморок, заваленных бог знает чем?
– Конечно.
– Альберт сказал, что все эти предметы принесены актёрами из Засценья.
– Да ладно!.. – изумился мальчик.
– И ещё он рассказал кое-что про революционный зал.
– Из которого мы стащили пистолеты?
– Да. Так вот этот зал тоже целиком принесён из Засценья.
– Как это вообще возможно? – ошарашенно посмотрел на неё Мыш.
– Да Альберт и сам толком не понимает. Но говорит, что всё то время целиком пришло из Засценья. Революция, Серебряный век, коммунизм, утопии, всё… Это была попытка приживить Засценье в нашем мире. И в какой-то мере она даже удалась. Но только до тех пор, пока кто-то был готов питать его своей кровью.
– Там и чужой крови достаточно пролилось.
– Дело не в этом. Альберт сказал, что пока были те, кто готов именно своей кровью поддерживать существование Засценья в нашем мире, оно существовало. А когда добровольцы исчезли, исчезло и всё остальное. Он сказал, любой новый мир всегда строится на крови добровольцев. А если её нет, он исчезает…
Они расставались неохотно и каждый раз словно бы навсегда. Долго не могли расцепить руки, смотрели не отрываясь друг на друга. Никогда не прощались и не говорили «до свидания», будто надеясь, что если не попрощаются, то обязательно встретятся снова.
И до поры примета сбывалась.
Они встречались, спектакль за спектаклем, неделя за неделей, год за годом.
Мыш немного ревновал Ветку к новому Ганцу. К тому, что она ходит с ним в Засценье, видит самые невероятные вещи и делает невероятные находки. Ревности своей, впрочем, старался не выказывать, хотя Ветка, конечно же, всё чувствовала.
Новый мальчик рос, в голосе его прорезались басовые нотки, и в какой-то момент его заменили.
Ветке в этом смысле было проще. Она не особенно быстро росла, ей удивительно долго удавалось сохранять стройность и грацию ребёнка. Она утягивала наливающуюся грудь, почти раздавливая её для каждого спектакля. Научилась имитировать неуклюжую детскую походку и речь.
Но время шло…
Зрители всё чаще стали шикать при её появлении на сцене рядом с двенадцатилетним Ганцем, которого она переросла почти на голову. Иногда, и это было хуже всего, вовсе начинали смеяться. В двадцать лет невероятно трудно, почти невозможно играть ребёнка. Да, все знают, что Золушку в известном советском фильме играла тридцатисемилетняя Янина Жеймо, но она всё же играла не девочку, а молодую женщину накануне замужества.
Однажды актёры под аккомпанемент смешков снова пошли за сцену. Мыш привычно взял Ветку за руку, повёл сквозь бутафорскую траву, но она внезапно остановилась.
– Ты чего? – повернулся к ней Мыш.
– Мышик, тут стена.
– Какая стена?
– Кирпичная.
– Да ты что? Как такое может быть?
– Стена…
– Забудь про неё, пойдём, – догадываясь, что произошло, и отчаянно не желая в это верить, сказал мальчик. – Нет тут никакой стены.
– Есть.
Ударила по стене и повторила:
– Есть.
Ветка упала и беззвучно, чтобы не услышали зрители в зале, разрыдалась.
– Это как у ныряльщиков, помнишь? – она, притянув к себе Мыша, горячо зашептала ему на ухо. – Они остывают и больше не могут плавить лёд. Перебираются на берег. Живут, выращивают картошку, разводят гусей…
Она снова легла лицом вниз.
– Я выросла, изменилась. Наверное, стала чёрствой и больше не подхожу для театра.
Мыш, маленький, едва достающий ей до плеча, лёг рядом, схватил её ладонь и принялся целовать.
Новый Ганц стоял над ними, и не зная, куда себя девать от смущения, теребил пуговицы на курточке.
Мыш, нелепо смотревшийся рядом с двадцатилетней девушкой, пел ей на ухо мелодию из «Ромео и Джульетты», шептал утешительные слова, убеждал, что это всё ерунда и завтра у неё всё получится, стена снова исчезнет.
Ветка долго не отвечала. Поднялась, медленно и тщательно вытерла слёзы, а потом твёрдым, как сухое дерево, голосом сказала:
– Всё кончено. Прости, Мышик.
Мыш словно превратился в кусок камня. Что-то новое внутри него, чего не было ещё несколько лет назад, не позволило ему произнести ни слова. И он молчал, неотрывно глядя на Ветку, ловя каждое её движение, влюблённый десятилетний ребёнок.
– Прости, – прошептала Ветка. – Но иначе нельзя. Мы попали в жернова, которые нас размололи и развеяли по ветру. В этом нет ни моей вины, ни твоей.
Она гладила его ладони, и глаза её были сухи, как камни в пустыне.
– Я буду приходить. Часто. На каждый спектакль, – пообещала она. – И думать о тебе каждый день и каждую минуту.
Когда спектакль был окончен и занавес упал, Ветка произнесла:
– Альберт, нам нужна новая Гретель.
Режиссёр проглотил комок в горле и, скрывая облегчение в голосе, ответил:
– Хорошо, Света.
Год за годом она появлялась на каждом спектакле. Мыш искал её в зале среди зрителей и неизменно находил.
