Оля права. Ведь я продолжаю встречаться с Иркой. Правда, редко. И по большей части эти встречи кончаются размолвками. Ирка стала такой нервной! Мы спорим о целесообразности нашей — разумеется, временной — «дружбы» с фашистской Германией. Я не разделяю ее тревоги, хотя тревога уже носится в воздухе.
— Если мы выступим сейчас против Гитлера, — говорю я, — то Англия, Франция и США немедленно заключат с ним союз против нас. Вспомни Мюнхен. Все они империалисты и больше всего ненавидят и боятся СССР.
— Но если мы будем оставаться в стороне, — возражает Ира, — то Гитлер быстро добьет Францию, поставит своими ракетами на колени Англию. США, не имея базы в Европе, вмешаться не смогут, и Германия, опираясь на все ресурсы покоренной Европы, обрушится на нас. А насчет союза империалистов, как ты выражаешься, я сильно сомневаюсь. Если не правители, то народы Европы и США прекрасно понимают, что такое фашизм и чем он им грозит в будущем.
— Ты веришь, что народы могут помешать своим правителям и генералам? Веришь в демократию?
— Да, верю.
— А я — нет. Все это одна вывеска!
Мы больше не понимаем друг друга! А может быть она чувствует, что у меня появилась другая девушка?.. И эта моя холодность к ней как к женщине (добавлю я сейчас).
Тем временем мы ездим с Олей в тот же Парк культуры, катаемся на речном трамвае по Москве-реке. Она по-прежнему молчит, но слушает меня внимательно. Мне с ней легко — никаких проблем! И я «заливаюсь соловьем». Не перед Иркой же мне похваляться студенческой вольницей! А тут еще обида на нее за эту злополучную прогулку за город с Яшей...
Но время от времени мне становится стыдно. Зачем я морочу девушке голову? Зачем целуюсь с ней? Ведь это все то же любопытство, та же загадка. Я же не люблю ее! Наконец решаюсь сказать ей, что нам лучше не встречаться. И неожиданно слышу в ответ:
— Если мы не будем встречаться, я брошу школу и не буду сдавать экзамены.
Я ей верю. Эта странная девушка может выкинуть и такое. Бог с ней! Подожду конца экзаменов. Остается одна неделя. Но вот экзамены закончены. Прошел и выпускной бал... Еще небольшая отсрочка: 20-го июня у Ольги день рождения. Отмечать будут у нее дома в субботу 21-го. Не буду портить ей праздник. Серьезно поговорим потом...
Этого «потом» не случилось. 22-го июня началась война...
Хорошо помню первую воздушную тревогу. Как потом сообщили — учебную. За ней вскоре последовала вторая. Думали, что тоже учебная, пока высоко в небе не появились немецкие самолеты-разведчики. Оба раза было жутковато и вместе с тем почему-то весело. Спорили о том, продлится ли война три-четыре месяца или Красная Армия разгромит фашистов раньше. Я досадовал, что не буду участвовать в этом разгроме. Всех ребят из моего класса уже призвали в армию, а мне еще не исполнилось восемнадцать лет.
Затем немцы стали неожиданно быстро продвигаться. Появились слухи, что все самолеты нашего переднего эшелона уничтожены на аэродромах, потому что не могли взлететь. Кто говорил, что не завезли бензин (измена?), а кто — что весь летный состав был в увольнительной по случаю воскресенья. Газеты сообщали о парашютных десантах, о «психических атаках» пулеметчиков на мотоциклах. Они мчались по дорогам, стреляя наугад, чтобы посеять панику. О трех месяцах уже никто не вспоминал. Стали вводить затемнение. В остальном город жил еще своей обычной жизнью. Вузы начали прием заявлений. Начал занятия и наш второй курс. Но вскоре было объявлено, что 1 июля нас отправят на «трудфронт» — рыть противотанковые рвы. В тот же день отправляли в Ростовскую область эвакуированных из Москвы детей, под надзором девочек, окончивших нашу школу. В их числе была и Оля, успевшая до отъезда подать документы в энергетический институт. Ни с Олей, ни с Ирой я не успел даже толком попрощаться...
