Вашингтон мне показался не таким уж чопорным и холодным, каким его считали побывавшие в нем. Наоборот, он больше, чем какой-либо другой город Штатов, похож на европейский: в нем есть и уют, и неторопливость, нет нервозности и суеты, во всяком случае, внешне — люди ходят спокойно, неспешно, услужливо уступают дорогу. Примерно половина жителей — негры, преимущественно мелкие служащие, подсобные рабочие. Основанный более полутора веков тому назад, город не знал ни войн, ни стихийных бедствий, ни других потрясений. Респектабельные особняки утопают в пышной зелени бульваров и парков. Ни в центре, ни в пригороде не видно фабричных или заводских труб. Зато монументальный обелиск первому американскому президенту, выложенный из белого камня и устремленный ввысь, виден едва ли не с любой точки в черте города. Национальная художественная галерея изящных искусств, музеи, памятники Вашингтону, Линкольну, Джефферсону вместе с многочисленными гостиницами, кинотеатрами, магазинами, спортивными сооружениями создают внушительный архитектурный ансамбль.
Прямоугольный Кеннеди-центр не просто центр искусств, но и мемориал. Огромное фойе — «Холл Наций», в оформлении которого принимали участие лучшие художники и архитекторы из многих стран мира, соединяет сразу пять театральных и концертных залов. Ежедневная программа чрезвычайно насыщенна. Помимо нас в соседних залах выступали симфонический оркестр, театральная группа, джаз и группа «поп-музыки»…
Американский Юг! Я знала о его жизни и быте, проблемах и заботах только из газет да из книг Марка Твена, Джона Стейнбека, Эрскина Колдуэлла. Теперь кое-что увидела сама.
Атланта — сравнительно небольшой город, один из представителей «одноэтажной Америки». Лишь в самом центре — кучка небоскребов. Как тут не вспомнить И. Ильфа и Е. Петрова, прекрасная книга которых не устарела и сейчас. Стрэтфорд, Хартфорд, Норфолк, Гринвилль, Рок-Хилл… Все эти маленькие городишки, где проходили наши гастроли, как близнецы похожи друг на друга, они словно меньшие братья и сестры крупных городов и напрочь лишены какой-либо индивидуальности.
В каждом из них все та же реклама, те же архитектурные, подчас унылые сооружения из стекла и бетона, вереницы машин, стоящих возле колонок.
На одном из концертов в Лос-Анджелесе за кулисы пришел черноволосый красавец с букетом цветов, состоятельный бизнесмен, владелец нескольких предприятий по производству шоколада. Наполовину еврей, наполовину украинец. Хорошо говорил по-русски. Алик — так он представился — пригласил в ресторан на ужин. Затем на чашку кофе… Затем приехал в отель с сумкой, набитой шоколадом, и предложением… выйти за него замуж.
— С какой это стати? — спрашиваю новоявленного жениха.
— Нравишься…
— Да мало ли кому нравлюсь? Главное, чтобы я любила. Да так, чтобы небо падало и земля дрожала.
— Это безумство.
— Но в любви всегда есть немного безумства и в безумстве есть толика здравого смысла. А потом я хочу быть не только любимой, хочу быть понятой и находить в этом счастье. У меня на родине есть человек, которому принадлежит мое сердце. Так что не получается с замужеством, извините.
После этого разговора мне показалось, что Алик потерял всякую надежду охмурить русскую певицу. Но перед самым отлетом он приехал с цветами, вручил визитную карточку со множеством телефонов и адресов и молвил: «Если когда-нибудь вы скажете мне «да», я прилечу за вами тотчас в любое место земного шара».
В следующие мои визиты в Америку «шоколадный» кавалер нигде не объявлялся, хотя реклама моих концертов в Штатах была достаточно обильной и подробной.
При переездах из одного города в другой, мельком прочитывая переводы из американских газет об успехе, выпавшем на долю нашей программы, нельзя было не убедиться в растущем интересе к нашей стране, к ее искусству и желании найти взаимопонимание. При встречах вне сцены, в дружеских беседах с рабочими и студентами, служащими и спортсменами, домашними хозяйками и артистами шел оживленный обмен мнениями по разным вопросам, касающимся отношений между двумя странами. Чувствовалось, что необходимость плодотворных контактов находит поддержку и одобрение. К тому времени уже была установлена прямая телефонная связь между Кремлем и Белым домом, подписано соглашение об использовании космического пространства в мирных целях, получил поддержку миллионов американцев и народов подавляющего большинства стран исторический договор о запрещении испытаний ядерного оружия. Ледяные заслоны «холодной войны» таяли на глазах.
Гастроли подходили к концу, и вдруг журналисты в Миннеаполисе пригласили нас на пресс-конференцию, которая не планировалась. Я выступала во втором отделении, и Вахтанг Чабукиани попросил меня пойти, как он выразился, «на последний бой».
Вопрос в лоб:
— А что, мисс Зыкина, если бы в вашей стране случилось нечто непоправимое…
«Что там стряслось? — лихорадочно понеслось в мозгу, — война, что ли… Сидим тут у черта на куличках, ни посольства рядом, ни свежих газет…»
— А что в моей стране может случиться непоправимого? — задаю встречный вопрос.
