Возвращая Нанси домой в конце недели, я несколько смягчился в отношении ее матери: каникулы прошли потрясно, да, но девчонка в доме — это атас. Я начал понимать, что Алиса не всегда справляется с ситуацией, а иногда и чувствует себя совершенно беспомощной. Она делала, что могла, вот и все.
После каникул она выглядела измученной. Я впервые был с ней искренне любезен:
— Если тебе что-нибудь нужно в другие дни, скажи, не стесняйся…
Она к такому не привыкла и послала меня подальше:
— Не бери в голову.
Так все и продолжалось до лета… Среды я проводил с Нанси. Она крепко запала на металл, Алиса винила в этом меня: «Это она чтоб тебе понравиться», а я усматривал тут прекрасный повод начать слушать хорошие диски.
К моей радости, Нанси перестала одеваться как чучело.
Я сдал в срок два перевода, принес Сандре немного денег…
Понемногу начал забывать о Катрин, лишь иногда воспоминание выстреливало пронзительной болью.
Переспал с булочницей, кончить опять не смог, зато она проявила чудеса изобретательности, желая мне помочь. Я пришел к выводу, что так оно даже совсем неплохо…
Словом, до лета все складывалось тип-топ. А вот после пошел наворот.
Чрезмерно ли требовать от этой странной разновидности выброшенных на берег рыб, каковой является род людской, чтобы они предусматривали немыслимое — для блага эволюции.
В начале сентября я ждал Нанси у нее дома.
Лежал на спине, скрестив ноги на подлокотнике дивана, и в балконную дверь глядел на Эйфелеву башню. Она стояла прямая, четко вырисовываясь на фоне серого, исполосованного розовым неба. Я достал из пакетика два леденца-медвежонка, одного желтого, другого красного, их химический вкус образовывал приятное сочетание.
Затем услышал, как грохнула дверь лифта, повернулся ключ в замочной скважине. Привычные звуки, приносящие успокоение. Я взглянул на часы — Нанси пришла рано, после школы нигде не задерживалась. Не меняя позы, я спросил:
— Ну как, старуха, все в порядке?
Она бросила портфель на пол, а пальто на диван. Плюхнулась в красное кресло у меня за спиной — так обычно садятся психари, — включила телик и вздохнула:
— Как бы я хотела иметь других родителей.
— Очень любезно. Тебя кто-нибудь обидел?
— Не повезло мне. Черная несправедливость.
Она пробубнила это на одной ноте и снова принялась вздыхать. Я выждал в надежде, что у нее все само пройдет. Потом, едва не свернув себе шею, изловчился и взглянул на ее физиономию. Мрачная. Мрачная реально. Нет, само не пройдет.
Она посмотрела на меня, нахмурилась:
— Ты стырил у мамы траву.
— Во-первых, я ничего не тырил. Во-вторых, у мамы нет травы. В-третьих, не надоело тебе злобствовать?
Нанси поднялась и изрекла:
— Ясное дело, накурился. В коллеже, они когда обпыхаются, у них такие же глаза, как у тебя.
Я продолжил шутливым тоном в расчете, что подействует:
— А хамить не надоело?
Не помогло, она проскрежетала сквозь зубы:
— Кончайте держать меня за маленькую и заниматься всякой хренью за моей спиной, достали уже.
Летом она резко перескочила из детства в отрочество. В один вечер: ей все осточертело, мы все кретины, так продолжаться не может. Время она выбрала не самое удачное: мамашу кинул ее хахаль — понятно, депрессуха и все такое. Теперь я оставался с Нанси чаще, чем раньше, приходил вечерами. Парочке: мать на грани самоубийства и дочь на грани нервного срыва — моя никчемность могла пригодиться.
Я пошел на кухню к Нанси. В рекордно короткий срок она успела извлечь и вывалить на стол шоколадные муссы, плитки «Галак», вафли с малиной, печенье с орехами и «Баунти». Политику ее матери я тут совсем не понимал: зачем держать все это в доме, если девочка и так переедает? Но выговаривать Алисе не стал, ни про еду, ни про что другое — больно полоса для этого неподходящая.
