Тейяра полностью

Датчики показывали, что уровень сигнал превысил сто двадцать децибел. Видеокамеры следили за корчившимся на полу телом обнаженного мужчины. Он беспомощно пытался закрыть уши руками. Техник, наблюдавший за ним с экрана монитора, по-садистски усмехнулся.

– Я ставлю двести поинтов, что он не дойдет и до четвертой комнаты.

Сидящий рядом с ним Палач удивленно округлил глаза. Двести поинтов – почти месячный заработок Техника. На любой планете, входившей в Сеть Техно-Империи, такая сумма позволяла прокормить целую семью. Палач протянул руку.

– Ну что ж, поспорим.

– Ты проиграешь,- лицо Техника преисполнилось почти блаженным удовольствием.- Отсюда еще никто не убегал… Живым,- и он улыбнулся вновь.

Звуковая амплитуда почти достигла критической точки – сто двадцать восемь децибел.

Я мог кричать, а мог и не кричать. По сравнению с тем, что творилось в камере эскейп-колодца, мой голос был комариным писком. Барабанные перепонки сотрясала такая звуковая мощь, что они уже дребезжали, как мне казалось, почти вне ушей, как дряхлая мембрана старинного звукоприемника. В детстве мы портили соник-усилители в колледже – ставишь микрофон перед усилителем, звонко бросаешь монету перед ним и с каждым мгновеньем усиляющийся звук разносит мембрану вдребезги. Нечто подобное творилось и сейчас – когда сигнал достиг мощности девяноста децибел, я упал на колени, а когда перевалил за сотню, я ничком грохнулся на холодный цефлопласт пола. На стене я видел светящийся датчик, который показывал, что громадный камертон, пытается мощью в сто двадцать децибел сломать мне уши. Хотя на самом деле камеру заливал ослепляюще белый свет, я уже не различал его от изнеможения. Поток слез из моих глаз уже давно превратился в водопад. Зубы сотрясала огромная ломящая боль, все тело вибрировало, разрываясь на кусочки. Казалось, оно сшито из мелких тряпичных лоскутков, готовых вот-вот разойтись. Я завопил. Завопил от одури, от чувства безысходности и бесконечности пытки. И вдруг звук исчез. Это потрясение оказалось столь глубоким для моих рецепторов, что я так и не переставал вопить, теперь уже от восторга. Если бы не этот крик, то перепад давления разметал бы кровавые ошметки моих ушей по стенам камеры. Двери шлюза скользнули в стороны, открывая проход в следующую камеру. Датчик над ними начал отсчитывать секунды. Я приподнялся на локтях и пополз. Каждое движение отражалось болью. Едва я переполз через невидимую границу, как двери шлюза почти касаясь моих пяток, сомкнулись, и в покинутую камеру ворвался леденящий стерилизующий вакуум. Едва я успел вдохнуть, как понял, что началось следующее испытание эскейп-колодца.

Палач крутанул ручку ускорения на отметку 4G, пустил "душ", как окрестили его между собой Вершители, и выставил регулятор температуры на семь градусов Цельсия с постепенным понижением до двух. Камеру залил жесткий искусственный ливень.

– За что его? – поинтересовался Палач.

– Одну минутку,- Техник пощелкал длинными изогнутыми пальцами по клавиатуре портативного компьютера и, хмыкнув, ответил. – Дефлорация.

Палач промолчал. Подобные приговоры всегда приводили его в замешательство, впрочем, никогда глубоко не задевая. Его жена совершила этот обряд за месяц до их свадьбы. Он задумался.

– А может, она… ну та… сама этого хотела?

Как я здесь оказался? Словно ответом на немой вопрос в моей памяти всплывает урок истории. Этот обряд завезли в Сеть Техно-Империи перебежчики из Теократии Аркады. Их культ – неотагонизм – быстро приобрел широкую популярность среди населения Сети. Но аркадяне не смогли долго продержаться на ведущих позициях сана, их вытеснили техны, быстро занявшие ведущие места священников. Аркадяне были вынуждены отступить, а над Империей вознеслась новая мощная религия, скрещенная с высокими технологиями Сети.

На мою голову под силой тяжести в четыре G падали огромные потоки воды, которые, казалось, вымывали напрочь все тепло моего тела. Капельки воды темными кристаллами блестели на покрытой мелкими пупырышками коже. Дышать было неимоверно тяжело, грудная клетка едва вздымалась. Секущие потоки, словно нанобритвы, хлестали мне по лицу, почти рассекая его. Мышцы стали деревянными и неподатливыми, колени уже ощутимо содрогались от пронизывающего холода, а челюсть свело судорогой. Присесть было невозможно (а так хотелось скрутиться в клубок), так как из пола, как из огромного пульверизатора били равноценные падающим сверху струи, осыпавшие мелким водяным, почти пулеметным, градом мои сжавшиеся ягодицы. Голова раскалывалась от холода, а стекавшие по слипшимся прядям волос ледяные потоки норовили проникнуть в самые неподходящие места.

Господи, и зачем аркадянам потребовалось завезти этот когда-то, видимо, имевший смысл обряд дефлорации…