— Поглядел я — ракет там много. Три ружья в шкафу, три обреза, два револьвера. Патроны. Да плюс то, что небоходы нам оставили… Надолго хватит. Машина такой же броней обмотана, которую я бороде для «Крафта» подарил. Еще солонина лежит, сухари, овощи маринованные в бочонках. Живем! Конечно, когда-то эти припасы закончатся… В общем, я прикинул: мы в наемники можем податься. А чего? Нормальное дело! Знаешь, сколько бандюков, сколько кетчеров всяких по округе шастает? И здесь, и ближе к Киеву, и на севере. Можем караваны сопровождать или поселки защищать. Да мало ли… Работу, если у тебя такой вот «Панч» имеется, всегда найти можно. Только к Харькову нам заруливать нельзя, а то узнают там ракетомет и забрать себе взад попробуют, разбирайся еще с ними… И вообще — надо какой-то колпак придумать, чтоб закрывать его. Что скажешь?
Туран сказал:
— Я поступил неправильно.
— В смысле? — не понял рыжий.
— Я дал волю жестокости, — пояснил он, уставившись на рулевое колесо перед собой. — Убивал Макоту… долго. Если хочешь убить кого-то, надо просто убить его. Без всяких чувств. А я… наслаждался этим. Дал волю жестокости.
Белорус пошевелил огненными бровями.
— Ну ладно, давай пофилософствуем, — кивнул он. — Это я люблю. Так вот: ты не дал волю жестокости. Ты потешил свою жестокость. Накормил ее, и она от этого увеличилась. Стала немного больше. Жестокость есть в каждом… в каждом, будем говорить, мужчине. Самце. Большая или меньшая. Когда совершаешь жестокие поступки, она растет. В конце концов, может сожрать тебя всего — как зверь, которого ты выкормил. Я когда-то это понял, еще когда был омеговцем. Поэтому до сих пор не жалею, что теперь не с ними. В Замке жестокость поощряют. В нашем мире надо быть жестким. Но жестоким — необязательно. Понимаешь разницу? Тогда приручи своего зверя, и пусть он служит тебе, а не ты ему. Врубаешься, какая мысль глубокая? Ладно, пора ехать.
Туран кивнул, обдумывая слова Тима Белоруса. Завел двигатель, но потом заглушил.
— Ты чего? — спросил рыжий.
Раскрыв дверцу, Туран вылез на подножку и кинул последний взгляд на место, где когда-то был двор вокруг дома его отца, а теперь — лишь ряд могил. Небо плакало дождем, хмурилось темно-серыми тучами. Тихий шелест наполнял мир.
Ему предстояло найти новый смысл жизни. Он вернулся в кабину, снова завел двигатель и, не глядя больше на разоренную ферму, повел «Панч» сквозь дождь.
Дневной свет лавиной обрушился на меня. От темени к затылку скатилась волна боли, я застонал, не понимая, что происходит, схватился за голову и нащупал рану на затылке. Все вокруг качалось, громко плескалась вода. Боль усилилась, под веками поплыли круги, и вдруг сквозь них проступила картина: комната с низким потолком, надо мной склонился неясный силуэт, рядом жужжит искрящий прибор.
Приступ прошел. Боль уменьшилась, и картина стерлась, оставив ощущение темного глухого ужаса. Это было всего лишь воспоминание, сейчас меня окружало что-то другое…
Ломило шею и плечи, болела грудь, ныла спина. Я понял, что лежу на дне лодки, в которую просачивается вода. Волны с плеском били в борта, рядом валялся обломок весла.
На мне была рубаха с оторванными рукавами и широкие дырявые штаны, на ногах стоптанные сандалии из грубой кожи.
Упираясь локтями, я сел и скривился от боли в пояснице.
Было светло и жарко, солнце плавилось в серо-голубой небесной дымке. Вода бурлила, пенилась между каменистыми берегами, взлетала фонтанами у валунов. Позади лодки на длинной песчаной косе лежал передним колесом в реке мотоцикл, из двигателя его сыпались искры и шел дым.
Я огляделся, ничего не понимая. Лодку несло по стремнине, ее догоняла пара таких же посудин, в первой находился один человек, в другой двое.
Нет, на людей они мало похожи. Великаны с высокими бугристыми лбами, сутулые, с ненормально толстыми руками и приплюснутыми ушами. Одеты в меховые безрукавки и штаны, двое лысые — кожа на голове серая, морщинистая; у того, который в передней лодке, грива густых черных волос. На плече его пристроился большой лохматый ворон.
Когда я сел, волосатый бросил весло, схватил дубинку и с рычанием ткнул в мою сторону.
«Верзилы», — всплыло в голове. Их называют Верзилами. Братья, я знал их раньше. Но их же должно быть четверо!
Тот, что с дубинкой и вороном на плече, повернулся к берегу и снова зарычал. Между деревьями появились несколько человек, впереди шла молодая черноволосая женщина — в бриджах, сапогах и кожаной куртке, очень коротко стриженная, с волевым лицом. От линии волос по левому виску и скуле до самого подбородка тянулась татуировка.
