Папа опускает голову, размышляет…
— Доченька, неужели ты будешь судиться со мной? — наконец жалобно выдавливает он.
Это равноценно признанию. Он признаёт свою вину. Я молчу. Моя очередь держать драматическую паузу. Но я это делаю не специально, просто моё горе настолько велико, что сейчас мне трудно говорить.
— Ника, ты этого не сделаешь, правда? Хочешь всё у меня отобрать? Хочешь упечь в тюрьму собственного отца? Но учти, я буду защищаться! Я докажу, что твоя мать наживалась на взятках, получала откаты. А я… я хотел восстановить справедливость! Я собирался отдать всё на благотворительность.
— Отдал? Да, вижу, что ты уже начал вкладываться в самые обделённые слои населения. В Татьяну, например. Красивые на ней серёжки. Я видела, как ты их покупал незадолго до моего дня рождения. Думала, для меня выбираешь. Ошиблась.
— Ника-а-а-а, вот ты какая! Да ты шпионишь за мной! Может, взломала мою почту вместе со своим юристом? Что тебе надо? Какая же ты… Недалеко ушла от своей мамаши-гадюки.
— Не смей так говорить о моей маме! — я подскакиваю с дивана. — Замолчи!
— Гадюка она и есть, всю кровь из меня выпила.
— Всё, до свидания. Я не буду с тобой разговаривать.
— Что, теперь натравишь на меня Гончарова? Чтобы он меня изгрыз, да? Чего ты хочешь? Чтобы я вернул деньги? Из квартиры выселишь, да? Чудесно, доченька, давай, действуй!
— До свидания, папа. Я ухожу.
— Ника, постой! Не доводи до суда, пожалуйста. Не надо. Мы сможем договориться, я верну, сколько можно. Но не сразу, постепенно. Сразу я не смогу.
— Всё, не хочу с тобой больше разговаривать.
— Господи, все вы бабы одинаковы — алчные, истеричные! Только о деньгах и думаете! — бесится человек, которого я так любила. А теперь его для меня больше не существует.
По крайней мере — пока. Мне нужно всё это переварить, сейчас я совсем потерялась, на меня словно обрушилась каменная стена. Надо прийти в себя.
Андрей
Наступил ноябрь, по утрам лужи подёрнуты тонкой плёнкой льда, скользкий асфальт усыпан белой крупой, взмывающей вверх от порывов ледяного ветра. Холод пробирает до костей. Постоянно думаю о том, что моя птичка, наверное, сейчас дрожит на остановке. Глупая, вредная, любимая. Наверное, приезжает в универ с красным носом и ледяными коленками. Как бы я хотел их согреть — и нос, и коленки.
Прошла целая неделя, после того, как Вероника выставила меня из Сониной квартиры. Накричала, обвинила в корысти. Угу, очень мне нужны миллионы её мамаши. Спасибо, лучше сам заработаю. Уже нормально заработал, между прочим.
Выиграл процесс, раздолбил в суде «Инвест-строй» так, что их юристы имели бледный вид. А я выплеснул на них всю свою обиду и злость.
Шеф так радуется победе над «Инвестом», словно завалил лося, кабана и медведя вместе взятых. Обещает крупную премию — я едва не поперхнулся, узнав размер вознаграждения. К тому же, поездка в Красноярск тоже не прошла даром, мой счёт пополнился. Насколько понимаю, Михаил Иванович теперь за меня будет держаться мёртвой хваткой, осыпая при этом золотыми монетами. Помог ему в Красноярске и капитально нагнул «Вавилон» и «Инвест-строй». Да я прямо волшебная палочка какая-то! Вот бы ещё наколдовать, чтобы мы с моей птичкой были вместе.
Так что деньги Антонины Стрельцовой меня абсолютно не волнуют, ужасно обидно, что Вероника меня ими попрекнула. Но она была на нервах, я понимаю. Бедная моя девчонка, несчастная, одинокая.
Звоню Николаю Гайеру и встречаюсь с ним. Пусть Ника кричит и возмущается, но я не собираюсь оставлять зло безнаказанным. Как её папаша может быть такой свиньёй — в голове не укладывается! Единственная дочь, красавица, умница… Ну хотя бы квартиру-то мог ей купить и учёбу оплатить, чтобы Ника не уродовалась в клининге? Нет, этот кобель с внешностью голливудского актёра тратил деньги на подарки любовницам и на то, чтобы изображать из себя крутого бизнесмена.
Плевать, что Гайер мне вроде как будущий тесть. Разговариваю с ним матом, иного обращения он не заслуживает, а я за время работы с Михаилом Ивановичем узнал много новых экспрессивных выражений. Они идеально вписываются в контекст моего отношения к Гайеру.
Когда раскладываю козлу всё по полочкам, показываю распечатки счетов, копии бухгалтерских документов и переписку, Гайер впадает в кому, ему плохо. Объясняю, что твёрдо намерен засадить его в тюрьму, если не вернёт все деньги дочери. Гад тут же начинает ныть, что деньги в деле, выводить их из бизнеса будет трудно, но тут же осекается, посмотрев на груду распечаток. Уже забыл, что все его махинации для меня как на ладони.
— Ладно, я всё отдам, — уныло сообщает Гайер.
— А я проверю.
— Ты меня без ножа режешь!
— Даже не начинал.
Пусть скажет спасибо, что вывеску ему не испортил. А надо бы.
Вероника
Хорошо, что я занята с утра до позднего вечера: в семь встаю и начинаю собираться в универ, отправляюсь на занятия, учусь. Потом еду в «Квадрат», где жизнь бьёт ключом — проекты, чертежи, совещания, обсуждения. В офисе времени для тяжёлых мыслей не остаётся.