Двигал ногами, горячее по жилам разгонял, подставлял лицо мокрому ветру – и оживал. Хорошо было дома, уютно, но там склеп был. А тут, снаружи, как-то в жизнь верилось. Завидовал только людям, у которых впереди было неизвестно сколько.
Взобрался на платформу. Встал рядом с другими, посмотрел на них.
Из каких-то квартир они вышли, кого-то на прощание чмокнули, кому-то сказали, что вечером увидятся. Квартиры одинаковые, их на всю страну то ли четыре типа есть, то ли семь. Поцелуи тоже наверняка одинаковые. А как же получается, что жизнь у каждого все равно своя?
В электричке все глядели в телефоны. Разучились быть с собой одни, слишком им это пусто. Просто из Лобни в Москву катиться по рельсам – мука. Пока тело тащится, надо чем-то ум забить.
А Илье не надо было.
Просто вспомнил, куда и зачем едет. А ведь так славно забывал! Как будто просто на работу, как все. Как будто на учебу.
Вдруг понял, что сейчас окажется всего в паре сотен метров от Нины. Не от электронно светящейся Нины телефонной – а от выгоревшего живого человека. Человека, в которого заочно влюбился и которого огульно приговорил. Прости меня, Нина. Не тебя топил, и не твоего ребенка. Вам просто раньше Суку отпустить нужно было, пускай бы он на дно один шел.
А тебе, Петя, что иначе нужно было делать?
Илья сунул руку в карман, обнял замерзший телефон пальцами.
Как тебя мать ни пыталась выручить, выцарапать, все зря. Стал бы Илья Суку убивать, если бы тот сделался из мента – адвокатом?
Стал бы, решил Илья. Но может, не стал. Нет для нас с тобой, Хазин, простых ответов.
А если бы просто разминулись на Трехгорке? Если бы не стал фотографию хотя бы вешать и наводку мне давать? Если бы ты позволил мне протрезветь спокойно, не бередил бы меня? Если бы пожалел и меня, и Нину?
Может, не стал бы. А может, и стал.
На зоне часто представлял себе, как встретятся однажды. И иногда убивал, да. А иногда просто заставлял скулить. Но это тюремные фантазии, суходрочка о справедливости, криво улыбнулся Илья. К воле же образумился. Жалко, затмило.
Если б моя мать не умерла, тогда бы и ты, Сука, жил. Тогда бы и сатана спал себе мирно во внутреннем кармашке.
Если бы не магнитная буря.
Если бы Нинин магнитный щит не разрядился, сработал и уберег тебя. Помогло бы?
Хорошо бы было, чтобы ты у меня мою жизнь вовсе не забирал. Я бы тебе тогда твою оставил. А ты мог?
Хорошо бы никогда не знакомиться с тобой и в параллелях существовать. А мы связались, мы свои жизни и близких переплели в канат. Не встретились бы – была бы сейчас моя мать жива. А ты бы ребенка ждал. Перебоялся и ждал бы. Всем было бы лучше.
Нет. Зря этот разговор.
Слишком много было по пути стрелок, и всякий раз мы не туда съезжали. И вот рельсы привели нас с тобой туда, куда привели. Депо: начало и конец.
– Платформа Лианозово.
Вышел, сверился с телефоном, нашел остановку нужного автобуса. Стал ждать. От ожидания познабливало. Зачем он едет в эту больницу? Затем же, зачем и вчера в больницу ехал, к матери: за справкой о бесповоротности. И не морозно было, а продрог.
Автобус раскрыл теплые двери, впустил. Водитель вытянул из Ильи денег. Все тянули. Хватило бы до конца. Захлопнулся и поехал через снег против ветра – дом на колесах.
Больница была облезлые здания вразброс на снежном плацу за забором. Охрана спала, шлагбаум раззявлен. Пришлось будить, допрашивать: в каком корпусе гинекология.
Проехала поеденная ржавчиной бело-красная «Газель». В ней сидели веселые люди. Охранник махнул бежать за ней. Илья отстал. «Скорая» приткнулась к приемному покою, как щенок к сучьему соску, санитары стали выгружать черный мешок.
Вот корпус.
Рыжий парень без шапки вычерчивал на снегу ногой буквы, задирая голову вверх, к окнам родильного отделения. Буквы были такого размера, как будто парень потерпел кораблекрушение и хотел, чтобы его спасли самолеты. Илье с земли было ничего не понять. Увидел только «С» и «П». Спасибо?
Через амальгаму, как из зеркал, из окон выглядывали на мир бледные роженицы. По ним сверху плыли облака. Лики были неразличимы: одна умилялась, остальные завидовали.
Парень был нетрезв и весел. Илье захотелось его ударить за его радость.
– Левковская Нина, – сказал он регистратуре.
– За сегодня нет еще ничего, после двенадцати будет, – огорчила его тетка с жидким обеленным хвостом, но тут же и пожалела. – Хотите, в отделение поднимитесь, спросите у врача, сегодня посещение открыто в первой половине. Бахилы двадцать рублей.
Почему-то заколотилось в груди. Глупо: тут его никто не знает, никто и не узнает. Даже если он с Ниной лицом к лицу в коридоре столкнется – что? Ничего. Он ей никто.
– Хорошо.
Лифт был огромный, не для стоячих людей. Изнутри железный. Полз тяжко и надсадно. Илья уговаривал его, чтоб еще помедленней шел, но тот все-таки приехал.
Гинекология была подкрашена, на пыточную не похожа. Но прямо у лифта курили женщины с серыми лицами. Никто не решался им запретить. Посмотрели на него волком. Он ничего у них спрашивать не стал.
