В общежитии, в цехе, на участке стали поговаривать, будто драчливый, охальный Булгак вдруг затих: подкосила, небось, взбучка-нахлобучка в приказе по цеху, — или относили это крушение на счет Подлепича, который якобы взял его в крутой оборот. Разговорчики пошли оттого, что притих он, не балаганил, остепенился вроде бы, но никакой не Подлепич пришиб его, и не взбучками пришибло, а просто — выдохся, как после изнурительной, без передышки, работы или на финише марафонского заплыва, когда до конца выкладываются, до нуля. Вот и с ним такое же совершилось: тяжек был марафон, мучителен, непосилен, не его дистанция, не ему бы на ней стартовать, но принудил себя к этому, внушил себе, что природа если недодала чего-то, надо брать недоданное силой, и уверился, что переборет свою природу, свою треклятую слабину, сможет сравняться с Чепелем и с прочими — чепелевской закваски, согнет себя, переломит, и согнул, однако не переломил, не дотянул до финиша, сошел с дорожки, не стало больше мочи.
Цеховая столовка всех сразу не принимала — не уместились бы, и для некоторых участков и служб передвинуто было обеденное время. Он крепился-крепился и выкинул белый флаг: оставив двигатель на стенде, урвал минут пяток, отлучился, сбегал в столовку, когда там обедали технологи. Хоть не общий для всех был обед, а все равно хватало народу в столовке. Не озираясь по сторонам, спешным шагом, целеустремленно, по-деловому он пошел между столиками к буфетной стойке, посмотрел, что там имеется, под стеклом и на полках, а дешевле сигарет ничего не было. Он порылся в карманах, насобирал мелочишки, не нужны были ему сигареты, но попросил пачку. Пока это все происходило и стоял он возле буфета, ему не зазорно уж было рассеянным взглядом окинуть зал, что он и сделал. С. Т. сидела за дальним столиком, слишком дальним, и так далек был этот столик, так неудобно сидела она, неудачно, так заслоняли ее другие сидящие, что он и не рассмотрел, какая она стала за несколько дней. Ему вспомнилось то летнее утро в пансионате, когда он увидел ее на берегу, и потом, шагая по берегу, пытался представить себе, какая она, и не мог. Ее лицо было неповторимо и незабываемо, но почему-то оно сейчас же забывалось, как только он переставал смотреть на нее, а в этот раз и вовсе ничего не увидел, вернулся на участок ни с чем — с пачкой сигарет.
Что захотелось иметь — так это ее фотокарточку, настоящую, а та, которую носил с собой, никакого представления о ней не давала: самодеятельность, барахло. Как и где раздобыть, он пока не решил, потому что задачка была, пожалуй, неразрешимая, и даже не знал, с какой стороны подступиться к задачке-то. Будь у него такое богатство, стал бы он суверенной державой, белый флаг не выбрасывал бы, не ловил бы случай, не тратился б на сигареты. Пачку эту, абсолютно ненужную ему, возвращаясь в цех, он собрался выбросить на лестнице, но не выбросил, оставил, авось пригодится, и вернулся на участок в отчаянном настроении.