Первая гостю досталась с трудом, бедняга мучался; ему же, Чепелю, — с легкостью, всегда побуждающей к подвигам. «Закушу и — точка», — подумал он, однако закусывать не стал. А гость закусил, но с величайшей осторожностью, будто яичница на сковороде была минным полем, а вилка в руке — миноискателем. И так же осторожно принялся допытываться, как попал сюда, и когда это было, и почему головной убор у него весь в птичьих метках. «Прохлаждались, наверно, где-то на лавочке, — взял беретик Чепель, рукавом потер. — А птички капали. Скажите спасибо, что коровы не летают». Гость веселел, перестал осторожничать: «Ты, Костя, яркая личность! С тобой не соскучишься!» Поутру, видно, ошибиться боялся: Костя ли? — а поближе к полудню был уже уверен, что именно — Костя.
Поближе, к полудню приспело время и дело решать: как быть с работой?
Сперва задачка эта казалась неразрешимой: куда ни кинь, все клин, с ответом не сходится. Ответ был указан в школьном задачнике, на последней страничке, черным по белому: разбейся в лепешку, а на работу выйди. Стоп, значит, красный свет, проезд закрыт, движение запрещено, бутыль заветную — со стола вон! «Всю жизнь на зеленый ездить, в этом ли смысл жизни?» — спросил он у гостя. «Не в этом! — ответил гость. — Дуй на красный!» Дунули. И как только набрали приличную скорость, сразу задачка решилась. Гость сказал, что у него в районной поликлинике есть знакомая врачиха, и если на колени стать, выпишет справку, а постоять подольше, пустить слезу вдобавок — и с бюллетенем, гляди, что-нибудь выгорит. Вчера был Костя гений, сегодня — гость. «Дальтоник-гипертоник! — в порыве братской нежности огрел его Чепель по спине. — Так мы же на зеленый едем, а ты мне: красный, красный!» Не мешкая, сдвинув табуреты, они прорепетировали, как будут перед той врачихой становиться на колени. Умора! Но то еще маячило вдали, с тем можно было не спешить. Тут, видно, вкралась ошибка в решение задачки: идти бы уж сразу к той врачихе, но они упустили момент, гость сильно сдал на последнем заезде, сам попросился восвояси, а Чепель, отпустив его, подремал часок, пришел вроде бы в норму, запасся сырым пшеном, которого было у него вдоволь, и помчался на работу. Пшено это, говорили, если пожевать, отбивает запах. Так оно или не так, но на проходной не задержали, и в цехе тоже не было претензий.
Да и кто привязался бы, когда голова ясная, руки не трясутся, самочувствие — грех жаловаться? Пожевывая пшено, он бодро взялся за работу, но бодрость эта, словно бы из шланга бьющая, била все же не туда, куда нужно, а в сторону, будто ветром сдувало струю или шланг раскачивало. Руки работали, но в разладе с головой: голова — свое, руки — свое. Рукам было все равно: то ли тут прозябать, то ли блаженствовать где-то там, а голова рвалась туда, на волю, — зрели планы. Но раз уж сам в неволю сунулся, теперь до ночи не вырвешься, — планам хана.
Дефектчики, как правило, неохотно брали движки на обыкновенный контрольный осмотр, и он, как правило, старался не брать их, но сегодня взял: мороки меньше.
Клейма своего теперь не было, — впервые, пожалуй, пожалел, что нету, отобрали, а то бы шлепнул печаткой по сборочной карте, и не пришлось бы кликать Зинаиду. У нее нюх был собачий.
— Так, — произнесла она со значением. — Две кольцевые риски на вкладыше. И кромка не заглажена. Бери гладилку.
Она ему нравилась. Был бы он бабник, если б не водка. Но за этой водкой на баб у него не оставалось времени. Однажды он крепко втрескался в одну — сидели за общим столом — и собирался провести работу с ней, но на столе была еще водка — не мог оторваться, а когда пусто стало в бутылках, ее, этой особы, уже и след простыл. Над ним потешались: любую променяет на сто граммов.
— Зинуля, — сказал он, — не будь занудой. Где ты видишь риски?
— А ты не видишь? — с подозрением, которого опасался, глянула она на него и даже, кажется, носом потянула. — Купи очки.
Она ему нравилась не первый год, и он бы крепко втрескался в нее, будь обстановочка иная — застольная, к примеру, а то он к ней, Зинаиде, привык. Она была в его вкусе — гораздо больше, чем Лида, но с Лидой ему повезло, а с ней попал бы в кабалу. С ней у него были попытки заигрывать, однако она не признавала вольностей. Он смирился, и все же она нравилась ему.
— Ну, допустим, заглажу, — сказал он.
— И остальные вкладыши проверь. Коренные и шатунные.
А это уж она показывала власть свою над ним; какого хрена? Обычно проверяли третий коренной, несущий основную нагрузку, и тем ограничивались.
— Согласно техпроцесса, — сказал он, — могу не проверять.
— Согласно техпроцесса, — сказала она, — при неудовлетворительном состоянии коренного подшипника обязан проверить все коренные и шатунные. Надень очки, — добавила она, как бы присматриваясь к нему, издеваясь над ним. — Прочти техпроцесс.
— Так это ж при неудовлетворительном! — законно возразил он ей. — Две риски допустимы. Не ставь, Зинуля, принципа! — зная, что получит отпор, все же попытался он повольничать: руки с головой были в разладе.