Тела. Сказ 1 полностью

Пересекаю коридор и оказываюсь в комнате с компанией трёх «М»: Магдалены, Мириам и Мулички. Троица напоминает дорогих сестёр: по уму – вне зависимости от возраста – они были схожи, имея проекцию отчего дома. Магдалена – с лицом, полным благочестия – расчёсывает волосы. Мириам поправляет повязку на подправленном лице. Муличка красит глаза фиалковым карандашом. Троица молчаливо запускает меня в спальню и молчаливо наблюдает: падаю пред окном и смотрю на жерди, перечёркивающие голубое небо.

– Не тоскуй, Луночка, – протягивает Магдалена – старшая из сестёр. – Все мы, женщины, сердца отдаём того не заслуживающим.

– Не понимаю, о чём ты, – выдавливаю вполголоса.

– Не тоскуй, Луночка, – подхватывает Мириам – средняя из сестёр. – Все мы, женщины, жалеем того не заслуживающих.

– Не понимаю, о чём ты, – повторяю я.

– Не тоскуй, Луночка, – подначивает Муличка – младшая из сестёр. – Все мы, женщины, растрачиваем себя на того не заслуживающих.

Чертыхаюсь, однако выдаю заключительное:

– Не понимаю, о чём ты.

Этот замкнутый круг потребно рассечь.

Клетка на окне воображаемо растворяется – я вижу чистое небо: созывающее, укутывающее. На стене падает посторонняя тень: запрокидываю голову и получаю нежный поцелуй в лоб. Время останавливается вновь. Вновь мир становится несколько чище и лучше. Рыжие волосы спадают на лицо, щекочут и ласкают. Три сестры покидают комнату, и я остаюсь один на один с Сибирией. Она накрывает объятиями и садится подле.

– Величайший и глупейший дар женской души – прощение. И всепрощение. Ты простишь его, не ругай себя за то.

Зарываюсь в тёплых руках и припадаю к женской груди. Тешит. Утешает.

– Не обещаю, – говорит Сибирия, – что всё будет хорошо. Всё будет так, как ты это заслужишь и к чему придёшь сама. А мне лишь боязно, что вы с ним так похожи. Не бывает подобных совпадений.

– О чём ты?

– Прости.

Сибирия смахивает с щеки единственно пробежавшую слезу.

Удар колокола приглашает на обед. По коридору несётся послушница, созывая сестёр в столовую.

– Пожалей себя, не пренебрегай пищей, – с совсем иной интонацией и иной мимикой – опять скупой и обыденной? – бросает Сибирия и бросает меня из объятий. – Идём.

– Я догоню.

Поднимаемся с колен и видим – как и прежде, как и было – запечатанное решёткой окно.

– Врёшь, – улыбается Сибирия.

– Вру, – соглашаюсь я.

Женщина уходит.

Не терплю сжатого воздуха и покидаю спальню: бреду вдоль коридора мимо распахнутых и пустых комнат и вижу нарастающую за поворотом тень. Встречаюсь с Хозяином Монастыря.

– Что ты здесь делаешь? – спокойно интересуется он.

– Ты сам купил меня у моей семьи. Спрашивается, что я здесь делаю, – неспокойно бросаю в ответ.

– Не язви, мерзавка.

Обращение столь неожиданно, что я давлюсь воздухом и больше не препираюсь.

– Ты знаешь, о чём я, – продолжает Хозяин Монастыря. – Сейчас обед. И ты должна быть в столовой.

Держись, Луна.

– Ману не рекомендовала тебе прибавить в весе?

О, держись.

– Правильно. Это рекомендовал я, потому что бросаться на кости любят только собаки.

– Твои гончие? Познакомишь?

– Что?

По лестнице поднимается компания девиц; первые, расправившиеся с безвкусной похлёбкой. Здороваются поклоном, протягивают «Отец» и вязнут в дальней комнате.

– Ты должна быть в столовой, – назидательно протягивает Ян.

– Единственное, где я, считаю, должна быть – твои колени.

– Молчи, – взвывает Хозяин Монастыря и мальчишкой оглядывается, дабы никто не расслышал несносных речей. – Ты ничего не поняла?

– Это ты ничего не понял. Даже очевидного.

Нарываюсь. Намеренно. Ян хочет бросится, сцепить и поволочь следом, но лестницу из столовой пересекает вторая компания девиц. Они шепчутся и по-глупому хихикают, видят Отца и вмиг замолкают. Четыре стройные послушницы проходят подле.

– В кабинет, – сухо бросает Хозяин Монастыря.

– Не хочу.

– Я не спрашиваю твоего мнения, мне это неинтересно.

– Уже поняла. И всё равно не хочу.

Морщина на мужском лице становится всё глубже, взгляд всё более ядовитым, губы вычерчивают проклятия и недовольство.

– В кабинет, Луна. Иначе семья твоя пожалеет, что не воспитала мерзавку-дочь должным образом: покорной и смиренной.

Срываюсь: иду наперерез и, ударившись о каменное плечо, оказываюсь в конце коридора. Дверь позади нас яростно закрывается.

– Что за поведение, Луна? – восклицает Хозяин Монастыря и, держась за голову, проходит к окну. Вздыхает: – Чего ты хочешь, моя погибель?

Обыкновенная и уже ставшая привычной «радость» замещена более явным.

– Сигарету, – швыряю первое приходящее на ум.

– И выводишь меня ради сигареты?

– Только ради неё.

Не верит. И правильно. Но смеётся – словно гиена – и протягивает из портсигара табачную спицу. Устал, то видно.

– Благодарю, Отец, – не без смешка.

Ян закатывает глаза, а я подытоживаю:

– Что-то не так, Отец?

– Хочу тебя придушить, – признаётся он.

– У всех свои предпочтения. А ты…в утехе или насовсем?

– Как же хочется тебя придушить, – глухо шепчет мужчина и, падая в кресло, пускается в старое наречие: едва слышно и очень тоскливо. Я подхожу к нему и, прижигая бедром край стола, сажусь.