У Иды на новой квартире родилась дочка, чему она очень обрадовалась. Все мы знали, что она очень хотела ребенка. Ведь знали мы об Иде все, как и она о нас. Жили в узком кругу. В 38 году оказались мы на даче рядом, в Мельн[ичн]ом Ручье. Но не познакомились ближе, чем до сих пор. Установилось какое‑то равновесие, и ни мы, ни Фроманы не испытывали потребности его нарушить в ту или другую сторону. Вполне доброжелательное, но вместе с тем на известной дистанции. Я как‑то зашел к ним с папой — кто‑то у них заболел. Папа только что ослеп почти, сразу стало плохо с сердцем. Но какую‑то долю зрения он сохранил, достаточную для того, чтобы осмотреть больного. И мы разговаривали потом с Фроманом — как страшно, когда человек вдруг перестает работать. Как разрушает это его. Оба мы понимали, что папе недолго осталось жить. Но никто и подумать не мог бы, что переживет папа вечно прихварывающего Фромана. Он именно прихварывал — и только. Но вот иду я летом 40 года по Сестрорецку, подхожу к витрине, где наклеена «Ленинградская правда», и вижу объявление о смерти Фромана. Он умер в больнице. Подозревали рак печени. Оказалось, что у него просто камни в желчном пузыре. Но он так ослабел после самой операции, что через две недели словно догорел потихоньку. И маленькая дочка его укоряла мать, рыдая: «Зачем ты сказала, что он умер. Ведь мне только семь лет. Придумала бы что‑нибудь, что увезли его в дом отдыха». Все это я узнал позже, папа был так тяжело болен, что я все время занят был этой бедой. Его похоронили мы в декабре того же года. Иду я не встречал до самого конца войны. Видал я только в Москве полного сил и живого более, чем прежде, старика Наппельбаума с его библейским и наивным лицом. Бледную и тихую Фриду.
Оля выдалась самой крупной из сестер. Косая сажень в плечах. Она же единственная жила литературной работой — секретарствовала в каком‑то из журналов, писала статьи. Сын стал архитектором. Семья в целом казалась дружной и жизнеспособной. А где же была Ида? Может быть, и в Москве. Просто слилась она у меня в памяти со всей своей семьей. Когда вернулись мы в Ленинград, и ССП восстанавливал свое анкетное хозяйство, Ида фотографировала всех членов союза в одной из комнат Дома писателей на фоне белой двери. Фотографировала строго, самым деловым образом, без признака демоничности двадцатых годов. Она пополнела и озабоченным выражением напоминала покойную свою мать. Тем не менее, вскоре услышали мы, что вышла она замуж. И я порадовался за нее. Это шло ей. Жила она живо, весело, с аппетитом. А то, что любила она поговорить о чужих делах, так ведь и мы все были в курсе ее дел. Страсть к литературному воздуху, да и материальные трудности заставили ее с обычным упорством добиваться места в союзе. Секретарского. В одной из секций. Место она получила, а в 49 примерно году ее арестовали. Мы не были слишком близко знакомы, сохранялась всегда некоторая дистанция по ряду причин. Но я помню, как больно мне было прочесть о смерти Фромана. И с такой же болью услышал я об исчезновении Иды. Но в 54 году она вернулась, оправданная и реабилитированная и совсем мало изменившаяся, и я искренне обрадовался, увидев ее знакомое, озабоченное, но полное жизни лицо. Мы так много лет про — жили недалеко друг от друга! Да, она страстно любила знать все о жизни друзей и недругов и охотно болтала об этом. Но мне всегда казалось, что Тургенев не прав, утверждая, что обо многом человек говорит с увлечением и только о себе со страстью[7].
Может быть, так было в его время, но нынче пошел человек все замкнутый и недоверчивый. Он не прочь поговорить о других. И очень даже не прочь. Тут говорит иной раз он и со страстью — чего же сердиться на Иду. А она уже заняла свое место на дистанции не слишком близкой, но и не слишком далекой. С год назад позвонила, напомнила, что празднует отец ее восьмидесятилетие со дня рождения. И я дал телеграмму юбилейному комитету. 1 января позвонила, поздравила нас с Новым [годом]. Все идет могучая наппельбаумовская семья полным ходом. Особенно могуч старик. Он неукротим — недавно затеял писать мемуары[8]. И Фрида, и Ида все звонили Слонимскому, чтобы взял он руководство этой затеей в свои руки. — «А почему вы сами не возьметесь?» — спросил Миша. — «Да разве с ним справишься?» — ответили дочери.
Надеждина Надя,[0] одна из тех женщин, которым волею судеб приходится своими руками тянуть свою ношу. Она растит девочку, у которой ко всему еще обнаружился вдруг диабет. Муж умер. Многое можно сказать в оправдание той судорожной, бешеной деятельности, которую она развивает. Она и подобные ей. Но иной раз я боюсь ее. И ей подобных. Им есть чем оправдываться перед собой. А беспокойство их гложет. И далеко заводит, далеко. Серебровская[1], например, есть ли предел ее предприимчивости? Не буду больше рассказывать об этом явлении.
