— Я хороший сапожник, могу и дамскую обувь делать. Я учился у армянского мастера Мамикяна в артели «Сапог Востока»…
— Гм!.. Того этого… Хорошая работа, — сразу же проникся уважением к Тришкину Столбышев. — А как у тебя со знанием марксизма?
— Я его на зубок знаю. Я всегда так: одной рукой сапоги шью, другой — партийные книжки изучаю.
— Ну, а как, так сказать, понимать, что бытие определяет сознание?
— Это просто. Кормит, например, хозяин собаку хорошо, она сознательно хвостом машет. Не кормит — собака теряет сознание и может у хозяина курицу сожрать, или украсть что-нибудь. Оно, конечно, есть и такие собаки, что сытые воруют…
— Подкован не плохо, — оценил Столбышев. — А где второй сапог?
— Пока я один пошил.
— Гм!.. Надо тебе еще марксизм малость, так сказать, подзубрить. А, в общем, рекомендовать тебя можно. Неплохой второй секретарь будешь. Второй сапог тоже кончай. Я заплачу.
— При чем тут плата? — заскромничал Тришкин, простился и довольный вышел из кабинета. Прямо из райкома он поехал в полевой стан колхоза «Изобилие».
С самого утра в колхозе «Изобилие» никто не работал. Не работали и в других колхозах района. Согласно плана составленного Столбышевым и Точкиным, все должны были заниматься политической учебой. Как суеверный человек в тяжелые минуты жизни надеется на чудодейственную силу найденной на дороге ржавой подковы, так и каждый коммунист в тяжелые минуты прорывов и невыполнения плана надеется на чудодейственную силу политической учебы. Разница, пожалуй, в том, что суеверных людей никто не обязывает верить ржавому железу, а ЦК партии настойчиво заставляет каждого коммуниста верить в силу политической учебы. Он, этот ЦК, состоящий из взрослых людей, в каждом своем постановлении, чего бы оно не касалось — увеличения добычи угля или развития животноводства, — как на одно из главных условий успеха, указывает на политическую учебу. Ту самую учебу, которая отнимает время и делает невозможным достижение успеха.
И вот, все колхозники района вместо того, чтобы работать, уныло зевали, не слушая лекторов.
В колхозе «Изобилие» первым читал лекцию Главнюков — «Кто такой ренегат Карл Каутский?» На протяжении двух часов он перечитывал все ругательное, написанное полстолетия тому назад покойным Лениным по адресу покойного Каутского, и закончил свою лекцию неожиданным:
— Все, сказанное Лениным, должно вдохновлять на трудовой подвиг. Уборочную и воробьепоставки нужно выполнить раньше срока.
Вторым читал лекцию Матюков. Вернее, он не читал лекции, а просто прочитал вслух грамотным людям передовую из «Правды» — «Провести уборочную вовремя и без потерь».
Третьим лектором был Оторопелов. Он развернул «Краткий курс истории партии» и монотонным дьячком прогнусавил пять страниц. На большее у него самого не хватило терпения.
Четвертая смена — был Тришкин.
— Так вот, вы сейчас прослушаете, как сказано Карлом Марксом о жизни и вообще о другом производстве, — он плюнул на палец, полистал в толстой книге, нашел нужное место и, сильно запинаясь, стал читать: — Религия, семья, государство, право, ма… мораль, наука, искусьт… ово… искусство — суть лишь особые виды производства и подчиняются его особому закону, — пишет Маркс. И здесь он приходит к выходу… выводу о том, что идия… идияо… идеологическая жизнь общества не имеет собственных объек… объективных законов развития, а подчинена общим развитиям производства.
— Манька, так что же — у нас с Гришкой не семья, а производство!
— Так выходит.
— А дети как же?
— Тоже производство!
— Ах, ты, паразит грешный! — зашептала одна колхозница другой, — хорошо ему в Москве сидеть, расписывать враки… В колхоз бы его, подлеца. Пусть уже нас, взрослых, за людей не считают, ну а дети почему производство?.. Ирод проклятый… Марла Карла… Ну, я ж им наработаю!..
— Встать! — скомандовал Тришкин — Что за порядок: половина народа храпит во все носовые завертки, половина разговорчики ведет?! Эй, ты, там, в красной кофте! Повтори, что я читал!
— Попробуйте сами повторить!
— Не разговаривать!.. Садись!..
Тришкин послюнил палец и перевернул страницу.
— Идиоя… идия… И-де-о-ло-гия…
Следующим читал лекцию Мостовой. Он уселся за стол, положил перед собой стопку записей, странно засмеялся и сразу же болезненно закашлялся. Кашлял он долго, прикрывая рот носовым платком. А глаза его в то же время пытливо прощупывали по очереди лица всех, сидящих просто на земле перед столом, колхозников. Потом он посмотрел вслед партийным работникам, которые, деловито размахивая портфелями, торопливо шагали в сторону полевого стана колхоза «Знамя победы», где у каждого из них по плану были намечены лекции. Затем Мостовой вытер посиневшие губы и тихим голосом объявил:
— Разрешите мне сказать несколько слов о международном положении.
