Удовлетворившись готовностью деда, секретарь райкома пошел дальше. Оставшись один, старик силился сообразить, что это опять придется отдавать власти. — «Ну, не паразиты ли?» — рассуждал он вслух. — «Значит, опять давать!.. Прорва ненасытная… Не до коровок ли наших добираются? А может и последнюю пшеницу отберут?»
— Аграфена! — позвал он свою старуху. — Аграфенушка, дай-ка мне сегодняшнюю газетку!
— А откуда я тебе ее возьму? Чай, сам знаешь самовар-то чем разжигали?!
— А, может, ты сходить к соседушке, газетку спросишь?
— Так у них же все курящие! Где же там газетке удержаться?
— Пойду я, старая, к Мирону Сечкину, — решил дед Евсигней.
Мирон Сечкин как раз запаривал брагу. Медленно помешивая густую массу в корыте деревянной мешалкой, он держал в зубах огромную самокрутку, свернутую, разумеется, из газетки.
— Беда, Мирон! — заявил, войдя в избу, дед Евсигней. — Коров, паразиты, забирать будут!
Мирон от неожиданности выпустил из рук мешалку и так широко открыл рот, что самокрутка выпала и зашипела в браге.
— Мало им, паразитам, того, — возмущался дед, — что все под чистую ограбили, так теперь еще и последних коровушек им подавай!
— А, штоб они провалились! — искреннейшим тоном пожелал Мирон. — Да нет же на них, анафемов, погибели! Антихристы грешные!..
— Как бы в Смоленскую область не погнали? — выразил свое опасение дед. — Труба всем нам там будет! Что им, анафемам, стоит взять да сослать всех в Рассею?
— Да неужто судный час настает? — голосом, полным отчаяния, вопрошал Сечкин. — Да пусть же они, подлецы, нашими коровушками подавятся, лишь бы душу отпустили на покаяние!.. Манька! — решительным тоном закричал он жене. — Манька! Бери корову и веди сдавать!.. Да поторопись первой отдать этим анафемам!.. А будешь отдавать, так сказки, мол, Мирон Сечкин, как сознательный патриот, горячо любящий партию и правительство, добровольно отдает корову на пользу родимой власти!.. Может, хоть это усовестит подлецов, ни дна им, ни покрышки! А то как загонят в Смоленскую область, беда будет!..
Когда жена Сечкина, громко голося, как по покойнику, причитая и вытирая слезы подолом юбки, уже вывела корову из сарая, дед Евсигней почесал затылок и неуверенным тоном заметил Мирону, что, может быть, не коров будут отбирать, а зерно или еще что-нибудь.
— Так чего же ты брешешь? — обозлился Сечкин. — Манька! Веди корову обратно!
— Стар я брехать, — обиделся дед, — сам Столбышев говорил, что отбирать будут. Так и сказал «дадим стране», а не веришь, почитай газетку, там все сказано.
— Манька, ты сегодня газету покупала?
— А что бы ты сегодня курил? — ответила Сечкина, еще продолжая всхлипывать.
Мирон достал из кармана скомканные обрывки газеты и принялся тщательно изучать их.
— Так. Значит, в Австралии поголовье кенгуру сократилось, — оповещал он о главном из прочитанного. — В Америке исчезло масло из продажи… В Италии макаронный кризис…
— Гляди! — перебил его дед Евсигней и с торжественным видом достал из браги вымокший и пожелтевший окурок Мирона. На нем жирным шрифтом было напечатано: «Дадим стране пол…» Дальше ничего не было. Цигарка потухла как раз на букве «л».
— Ну, слава Богу, хоть «пол», а не все! — вздохнул с облегчением Сечкин.
— Ну, нет! — возразил дед. — Зря, Мирон, радуешься. Оно всегда так пишется — половину, а на самом деле все заберут. Небось, Столбышев уже поучает Соньку-рябую, чтобы она вышла на собрании да прокричала: отдадим, мол, все! Знаем мы эти половинки! А потом, смотря что они будут забирать… Ежели, скажем, потребуют полкоровы…
— Ой, Боже ж мой! Кормилица ты наша! — заголосила опять Манька.
— Пойдем, дедушка, поищем газетку: что ж они, паразиты грешные, забирать-то собралися, — решил Мирон Сечкин.
Первым долгом они зашли к Николаю Стрункину.
— Беда, куманек! — заговорил Мирон с порога. — Забирать будут! Говорят паразиты: половину отдай! А как придет к делу, то заграбастуют все, и душа с тебя вон!
— Гляди, как бы не к высылке это было! — взволнованно добавил дед.
Николай Стрункин мгновенно побледнел и лишился языка.
— Газетку бы, куманек, посмотреть. Там все подробно описано, что отбирать будут и с кого по сколько…
Стрункин беспомощно оглянулся вокруг и полез под стол. Полазив на корячках толику времени, он насобирал множество мельчайших обрезков газеты. Это была работа его четырехлетнего сынишки. Что-нибудь узнать из этих мелких клочков было делом гиблым. Поэтому все трое направились в избу к Семену Картавину. Семен Картавин, лежа на скамейке, спал, артистически подражая храпом пению соловья.
— Семен! Вставай! Беда! — затормошил его Сечкин. Картавин на самой высокой ноте изумительной чистоты прервал храп и, как ужаленный, схватился со скамейки.
— Что? Где? Горит? — заговорил он спросонок.
— Хуже, Сеня! Хуже! — прочувственным голосом произнес дед Евсигней.
После долгих расспросов выяснилось, что у Картавина газета была, но старуха мать завернула в нее масло, которое и продала учительнице.
