Теллурия полностью

Поехали старики мокровские на своих стульях по полу как по льду.

Завизжала, заревела толпа.

Плясуна оторопевшего по полу накренившемуся к другой стенке понесло, прямо к большесолоухским робятам. Там его Софронька чубарый и прихватил. И без слов — смась ему замастырил на всю рожу. И осталась в пятерне Софроновой маска живая. А под маской — морда плясуна владимирского.

Тут и пол перестал качаться, словно и не было ничего.

— Вот какой Серенька перед вами третий ден пляшет! — тряхнул Софрон плясуна за шиворот, старикам показывая.

А в другой руке — маску держит.

Ахнули все. Старики глаза повыпучили. А малосолоухские с оторопью быстро справились, да в двери, в двери, в двери…

Провожали малосолоухских шумно, всем селом до самой речки. Кто дрекольем провожал, кто кулаком, а кто и шкворнем. Долго в ночи звенели голоса да оплеухи.

А пьяный Вяхирь, выкушав после подвига своего вторую половину бочки, спал в лощине за старой ригою мертвым сном, сотрясая богатырским храпом своим крапиву и пугая ночных зверей и птиц.

— Оригинал! Оригинал немедленно, zum Teufel[64]! — вскричал Штейн, угрожающе стуча пивной кружкой по столу и расплескивая пиво, как сперму титана. — Разлагающийся Волохов! Волохов — нанизыватель тайных мраков и миров! Волохов — раздробитель добродетелей! Оригинал! Немедленно подать сюда оригинал, или я разорву вас, как рыбу!

Сумрачный даже в минуты веселья Волохов замахал руками, как орангутанг, с которого дикари содрали кожу и отпустили назад в душные джунгли:

— Оригинал в вашей памяти, Штейн, поройтесь в своем пронюханном мозгу!

Штейн с ревом плеснул в него пивом:

— Оригина-а-а-ал!!

Настенька взвизгнула беременной пифией, хлопнула в ладоши:

— Волохов, еб вашу авторучку-мать! Не нарушайте иерархий!

И рассмеялась так, словно жаждала одного — превратиться в хихикающую мраморную статую и остаться здесь, в мастерской Волохова. В последний месяц она обожала инфернально взвизгивать и витиевато ругаться.

— Андрей, мы все жаждем оригинала, — серьезно произнесла Присцилла, сидя на коленях у одутловатого и потно молчащего Аптекаря, из головы которого торчал теллуровый клин. — Нельзя доверять памяти. Особенно в наше время.

Вышедший из туалета Конечный молча показал всем кукиш, налил себе зеленого ликера и выпил залпом.

— Оригина-а-ал! — рычал Штейн.

— Оригинал! — визжала Настенька.

— Оригинал… — закатывала глаза Присцилла, трогая внушительные гениталии Аптекаря.

Волохов потерял терпение:

— Вы — жалкая кучка платоников, мастурбирующая на тени в пещере! Тени, тени — ваши оригиналы! Так хватайте же их!

Подбежав к умнице, он ткнул в нее костлявым пальцем. Мастерская погрузилась в полумрак. И посередине возникла голограмма картины Эдварда Мунка «Богема Христиании». Да, это была последняя идея, озвученная Пятнышком еще до похорон Поэта. Похороны все смешали, как в вывернутом наизнанку аду, всем было восторженно и бесприютно. Но Пятнышко, этот потиратель потных ладошек и коллекционер чудовищных идей, напоминал и тревожил. Пришло время воплощения. Волохов сумрачно поддержал, Настенька ментально подмахнула своему длиннорукому божеству, Присцилла завистливо присоединилась, а Штейн был всегда согласен на все. Утвердили, назначили ночь. И ночь наступила — тихая до бесчувствия, безумная до беспамятства.

Картина Мунка заняла пространство мастерской: шесть богемных персонажей за длинным столом, а у торца — смеющаяся проститутка. От вида обожаемой и лелеемой картины у Пятнышка кровь свернулась в жилах, и он рухнул на залитый пивом дощатый пол мастерской.

— Не имеешь, не имеешь права даже на обморок! — зарокотал Штейн, пиная ногами Пятнышко.

— Он умирает от возможности воплощения, умирает от потрясающей возможности хоть на мгновенье потерять себя! — завизжала Настенька и хлопнула в ладоши. — Ох, ебаные в рот кентавры, до чего же это прекрасно!

Присцилла набрала в рот водки и прыснула на лицо Пятнышка. Он с трудом очнулся.

— Sois sage, ô ma Douleur, et tiens-toi plus tranquille[65]… — продекламировала Присцилла.

— Я с детства не любил овал, я с детства просто убивал, — ответил ей лежащий на полу Пятнышко с неповторимой улыбкой достижения желанного. — Поднимите меня.

Штейн и Волохов грубо подняли его и встряхнули так, словно завистливо желая вытрясти из сердца Пятнышка сладость ожидания воплощения.

— Распределяем, — пролепетал Пятнышко побелевшими губами.

— Я здесь! Здесь! — взвизгнула Настенька и встала на место проститутки, уперев руки в бедра. — Это мое место, темные выблядки!

— Кто бы сомневался! — хмыкнул, рыгая, Конечный.

— Аптекарь! Вот твое место! — Палец Штейна указал на господина с выпученными в бездну бельмами.

Аптекарь потно повиновался.

— А я здесь. — Присцилла выбрала себе маловразумительного персонажа неопределенного пола, косящегося на восседающего рядом печального бородача.

— Я рядом с тобой, мудрая Присцилла! Хоть и безбородый! — рокотал Штейн, занимая место бородача.