Через сорок минут я уже был в кабульском аэропорту, готовый вылететь в Джелалабад. По договоренности «вертушка» должна была подняться в воздух минут через двадцать. Было время устроиться на жестком сиденье в обшарпанном салоне винтокрылой машины и предаться раздумьям. Свое кабульское приключение я бы считал веселым, если бы не смерть Мир-Хуссейна Мустафы.
Я наконец получил возможность, не опасаясь посторонних взглядов из-за спины, познакомиться со списком Мустафы. В нем значились должности и фамилии людей мне известных, их родственные и коммерческие связи с вождями и старейшинами пуштунских племен, противостоящих центральному правительству, названия известных европейских и азиатских банков с циферками персональных счетов. Среди фигурантов значились два министра, несколько влиятельных членов ЦК правящей партии, генерал регулярной армии с дюжиной офицеров, высокопоставленные сотрудники службы безопасности и царандоя, лидеры вполне лояльных режиму родов и этносов.
Когда через два часа на докладе у Калитвинцева (я рассказал ему все, как на духу перед пастырем, утаив лишь факт убийства Мир-Хуссейна и погоню) я зачитывал эти звучные имена и описание их «подвигов» и «заслуг» перед родной Афганщиной, подполковник крякал, подпрыгивал на стуле и постоянно повторял свою прибаутку: «Иди ты!».
Когда «литературно-агентурные» чтения были завершены, Калитвинцев, прежде чем нарушить тягостное молчание, долго скреб темя, на котором за годы афганской войны у него образовалась приличная плешь.
— Это бомба! — сказал он наконец. — Если она рванет, то нас похоронит под обломками этого взрыва. Не сносить нам головы, ей-богу не сносить!
— Выход в принципе есть достойный и вполне безболезненный для нас. Передаем бумаги в наше посольство с моим подробным рапортом, те пересылают их в Москву, а там уже пусть решают, как поступать, вызывают товарища Бабракова в Кремль и опускают там его по полной программе.
— Да, но факты твоего информатора надо еще проверить!
— Вот пусть в Москве и проверяют. У нас же времени нет. Операция «Бедуин» входит в свою завершающую стадию.
— Какая операция? Какой, к чертовой матери, «Бедуин»?! Старший лейтенант Северов, это что за самодеятельность? Под трибунал захотел?!
— Опять вы за свое Виктор Анисимович? — Мне хотелось подействовать на подполковника как-то успокаивающе, чтобы тот не кипятился понапрасну, поэтому я перешел в разговоре с ним на примирительно-конспиративный тон. — Дайте мне один, максимум два дня, и Хайберская «мышеловка» захлопнется. Тогда можно будет и Москву поставить перед фактом откровенного предательства и двурушничества некоторых наших сателлитов в Кабуле. Единственное, о чем прошу вас: разрешите вступить в переговорный контакт с представителями племени чиквари. Именно через их территорию сегодня проходит оружие, которое потом оборачивается против нас же.
Калитвинцев промолчал, и только по его одобрительному взгляду я понял, что могу действовать.
На третий день вечером мы с Сайдуллаевым поехали в горы в качестве парламентеров. Когда я прощался с Мир-Хуссейном у дверей гончарной мастерской на ремесленном рынке в Кабуле, как потом стало ясно навсегда, он посоветовал мне в случае крайней необходимости обратиться к старейшинам его племени чиквари. И действовать при этом, положившись на его отца и оставшегося в живых единственного из четырех братьев, людей в роду не самых последних. Сотрудник моей оперативно-агентурной группы из числа местных появился в их базовом лагере на высоте 2,5 тысячи метров над уровнем моря в качестве связного, и уважаемый Сулейман-Дост Мустафа сам прибыл за нами в Джелалабад, дав гарантии полной нашей безопасности.
Разговор был очень тяжелым. Я брал седобородых старцев племени чиквари измором. Желая выполнить-таки поручение вышестоящего начальства, я пошел ва-банк: у меня просто не было другого выхода.
— Вы знаете, — обратился я к ним с некоторыми нотками ложного пафоса, — что в скором времени по эту сторону хребта Саферкох-Спингар будет полно израильтян?
Сайдуллаев перевел сказанное мною на пушту. Старейшины зароптали.
— Это злейшие враги всего сущего, созданного и благословленного пророком Магометом, — продолжал я, пытаясь усилить впечатление у слушателей и тем самым развить свой успех.
После того как смолк Сайдуллаев, ропот усилился. Слово взял вождь племени Мухаммед-Дост Чаквари.
— Это очень серьезное обвинение, как я понимаю, в адрес наших союзников американцев, помогающих нам в борьбе с вами. Нам нужны не слова, а веские доказательства того, что у Америки есть намерение наводнить наши земли противными истинной вере и Аллаху израильтянами.
Я раскинул перед ними несколько фотографий, изображавших убитого на Хайбере бедуина.
— Этот человек был одет в арабские одежды, но он однозначно — еврей-израильтянин. Вот что у него было на внутренней стороне воротника военного обмундирования.
Я раскрыл ладонь и показал им золотую шестиконечную звезду. Многие, увидев ее, непроизвольно поежились.