Впрочем, они это сделали быстро, поскольку должны были не спускать с меня все пять своих глаз. А вот религиозный экстаз главных переговорщиков продолжался вплоть до самого заката, когда уже Коран категорически запрещает молиться.
Время шло томительно. Я, конечно, передал в штаб, что Хаккани просит разрешить беспрепятственно провести через Хайберский проход караваны с оружием, но при этом слишком мало обещает. Гарантирует, что оно ни при каких обстоятельствах не будет использовано против наших. А что стоит слово вечного перебежчика, вы знаете, высказал я свои сомнения, и на «приеме» с моими доводами согласились.
А потом мы долго сидели с Джемоледдином друг напротив друга на паре перекошенных стульев, единственной мебели в комнатушке, и долго молча играли в «гляделки». «Трехглазый» аргус в лице двух бородатых, изуродованных войной и житейскими невзгодами физиономий, возвышался над нами с обеих сторон, держа на груди автоматы Калашникова. Казалось, все, что могли, мы друг другу уже сказали. Наконец я, решившись нарушить молчание, спросил толмача:
— Я что, приехал сюда для того, чтобы участвовать в этнофольклорном фестивале?
Из дома старейшины доносились гортанные распевы молящихся.
— Хаккани — не самый главный, кто может принимать решения, — объяснил мне Джемоледдин. — Он ждет соизволения сверху, поэтому и вынужден тянуть время.
— Неужели он испрашивает это соизволение у самого Аллаха?
— Нет, в нашей иерархии есть фигуры и повыше. Пойми меня, Сергей, — Джемоледдин впервые за все время нашего знакомства назвал меня по имени, — в наших местах Льва Толстого и Достоевского не читают. Это не то что не поощряется, а даже преследуется и карается. Есть только одна книга, достойная прочтения правоверным мусульманином, — наш священный Коран. Его наши дети знают сызмальства, поэтому с возрастом им остается, чтобы как-то скоротать время в молитвах, читать их все подряд наизусть.
Мне показалось, что мой собеседник тоже уже устал от всей происходящей вокруг тупости и уже начинает нести какую-то крамолу, за которую в предгорьях Гиндукуша могут устроить и примерное побивание камнями.
Разговор на заданную тему продолжился, но довольно быстро вошел в уже привычное русло (переводчик, видимо, пришел в себя и больше вольных высказываний себе не позволял), сведясь к религиозной пропаганде с его стороны и коммунистической контрпропаганде — с моей.
Наконец-то на вечерней заре нас опять позвали в дом, но это снова было всего лишь приглашение к достархану, обильно уставленному жареной говядиной, признаком, нет, даже скорее символом здешней зажиточности. И, как прежде, последовало чревоугодие и беседы ни о чем. Потом пришло время ночных бдений, которые при желании предусматривают астральное общение с Создателем чуть ли не до самого рассвета. Поэтому вскоре после ужина, когда были выдвинуты все те же предложения дать предварительное согласие на проводку караванов, меня вновь попросили удалиться.
На сей раз меня привели в другую мазанку, где все выглядело гораздо приличнее, стояла кровать, тумбочка с чадящей керосиновой лампой и увесистым томом Корана («Это значит, в свою веру меня попытаются обратить», — подумал я, увидев фолиант с тисненым переплетом), несколько стульев и даже одно кресло. Всю середину небольшой комнаты занимал круглый стол, на который мои соглядатаи вывалили недоеденное блюдо с говядиной и лепешки — это на тот случай, если мне ночью вдруг захочется поесть, хотя я всем своим видом показывал, что меня уже тошнит от этой, с позволения сказать, «парной телятины». А сами вышли в прихожую, чтобы также совершить намаз. Но, видимо, молились на скорую руку, небрежно, поскольку почти сразу вернулись. Циклопы заняли свое место у дверей, а Джемоледдин устало опустился в кресло. Спать ему, однако, в отличие от меня не дозволялось. Надо было блюсти мой покой и сон.
«Откуда здесь взялись стол, стулья, кресло и даже кровать? — думал я, развалившись на ней поверх верблюжьего одеяла. — Совсем не детали их интерьера. Наверное, это трофеи, мебель-то, судя по топорной обработке, явно наша. Грабанули, видимо, в каком-нибудь кишлаке, где народная власть хоть как-то сумела наладить жизнь, школу или клуб».
Спать, однако, было невозможно. Оргия во славу Всевышнего в доме Джелалуддина гремела всю ночь. Вой, раздававшийся из десятков луженых глоток, был таков, что заглушал блеянье овец, ослиный рев и собачий лай. Когда же все стихло, начали горланить петухи, но это было терпимо и даже привычно, однако сна не было ни в едином глазу.
Самое печальное, что на следующий день все повторилось в абсолютной точности. Мои радушные хозяева ели, веселились, молились. А меня то и дело выводили в знакомую уже халупу, где я коротал изнурительные часы на стуле или пялился сквозь грязное стекло на унылый, покрытый чуть ли не полуметровым слоем жижи двор.
Джемоледдин, видя мое нетерпение, явно сочувствовал мне, даже как-то пытался успокоить. Его опять тянуло на крамолу.