«Не волнуйся, – раздался вдруг тихий и хрипловатый голос. – Это всего лишь я.
– Кто это – я? – переспросил машинист Боб все тем же суровым, серьезным голосом. Потому что он по-прежнему думал, что кто-то решил над ним подшутить.
– Чарли, – сказал тихий хрипловатый голос.
– Как бы не так! – сказал Боб. – Поезда не разговаривают человеческим голосом! Я, может быть, много чего не знаю, но уж это я знаю точно! Если ты Чарли, тогда давай сам погуди в свой гудок, ты это должен уметь!
– Ну конечно! – сказал тихий хрипловатый голос, и тут же раздался веселый гудок, прокатившийся эхом над простором Миссури: ВУУУ-УУУУ.
– Батюшки! – воскликнул машинист Боб. – Это
– Я же тебе говорил, – сказал Чарли Чу-чу.
– Почему же я раньше не знал, что ты живой? – спросил машинист Боб. – Почему ты со мной никогда не разговаривал?
И тогда Чарли Чу-чу пропел Бобу песенку своим тихим хрипловатым голосом:
– А ты будешь еще со мной разговаривать? – спросил Боб. – Мне бы очень хотелось.
– Мне тоже, – сказал Чарли. – Ты мне нравишься, машинист Боб.
– Ты тоже мне нравишься, Чарли, – сказал машинист Боб и теперь уже сам дал гудок, просто чтобы показать, как он счастлив.
ВУУУ-УУУУ! Так громко и весело Чарли еще
Иллюстрация к этим последним словам повторяла рисунок с обложки. На всех предыдущих картинках (исполненных в грубой, чуть примитивной манере, которая напоминала рисунки из любимой «младенческой» книжки Джейка «Майк Маллиган и его паровая машина») паровоз был всего-навсего паровозом – бездушной штуковиной, хотя и, безусловно, интересной для мальчишек 50-х, для которых, собственно, и предназначалась книжка. А на этой, последней картинке паровоз приобрел явные человеческие черты. Глаза, рот, улыбка. Джейку опять стало жутко, несмотря на улыбку Чарли и на весьма неуклюжий слог этого в общем-то милого рассказа.
Он не доверял этой улыбке.
Джейк открыл свое экзаменационное сочинение и пробежал глазами по строчкам.
Он закрыл папку, на мгновение задумался, барабаня пальцами по столу, потом снова взялся за «Чарли Чу-чу».
