Часы начинают отбивать четыре утра, и все молчат. Мои воспоминания о той ночи не появились на экране. Мы видели лишь подростков, сидящих у костра на пляже в 1988-м. Но ту ночь мои сестры с Конором предпочли бы забыть, как и я. Мы никогда не обсуждали случившееся после того как я поймала Конора с Лили. И они не простили меня за то, что было потом, хоть это и не было моей виной.
– Я не хочу больше это смотреть, – говорит Конор. Он пересекает комнату и вынимает кассету. – Осталось переждать всего два часа – меньше, если мы не побоимся промочить ноги – я голосую за то, чтобы просто посидеть молча. Никаких больше домашних видео. Никаких больше путешествий в воспоминания Даркеров. – Он подходит к камину и бросает кассету в огонь. Когда она не загорается сразу же, он добавляет полено в костер. Но в его руках оказывается не полено, а еще одна ножка, разрисованная белыми облаками. Кто-то разрубил стул Конора и оставил его здесь вместо дров. Он поворачивается к нам.
– Я не знаю, кто из вас стоит за всем этим, но я больше не буду подыгрывать. Это безумие, только так можно описать происходящее. Это кончается сейчас.
– Что-то я не припомню, чтобы тебя выбирали главным, – говорит Роуз.
– Кто-то должен им быть. Ради Трикси. У бедняжки нет никаких шансов повзрослеть в этой семье. Лили уж точно никогда не выиграет премию «Мать года».
Меня шокирует вспышка Конора, как и остальных, но больше всего меня поражает, что Лили не отвечает. Молчание не в ее стиле. Она все еще смотрит в экран, хоть на нем больше ничего нет. Роуз это тоже кажется странным.
– Лили? – говорит она.
Трикси, сидевшая рядом со мной, подходит к Лили и легонько трогает ее за плечо.
– Мам?
Голова Лили наклоняется, словно она заснула. Ее лицо поворачивается к нам под немного неестественным углом и она кажется немного потускневшей. Словно акварельный портрет самой себя, написанный кем-то, кому стало скучно в середине процесса, или решившим разбавить цвета.
– Лили! – кричит Роуз, когда наша сестра падает набок на диван. Она отталкивает Трикси с дороги и наклоняется над Лили, ища признаки жизни. – О боже. Она не дышит.
– Мама! – кричит Трикси, пытаясь подойти ближе.
В комнате моментально становится очень громко.
– Не смей умирать, – вопит Роуз, начиная непрямой массаж сердца.
Слова будто взрываются в ушах у Трикси и она прикрывает их руками, пока Конор оттаскивает ее подальше.
– У Лили на шее странные отметины, – говорю я, пытаясь помочь.
– Это синяки? – спрашивает Конор, тоже заметив их.
– Нет. – Роуз качает головой. – Это больше похоже на… ожоги. Ну же, Лили. Если ты меня слышишь, мне нужно, чтобы ты дышала.
Мы смотрим в молчаливом ужасе, пока она продолжает делать искусственное дыхание. Трикси плачет, я тоже, и я не могу осознать увиденное и услышанное, пытаясь утешить мою племянницу.
В конце концов Роуз останавливается и качает головой.
– Слишком поздно, – шепчет она со слезами, струящимися по щекам. – Она мертва.
– Ты уверена? – спрашивает Конор.
– Конечно, я уверена.
Мы молча глядим на Лили, пока костер трещит и плюется, сжигая запись той ужасной ночи. Роуз берет с дивана шерстяной плед и прикрывает им тело Лили. Хоть я уверена, что мы все их видели, никто не упоминает два объекта, привязанных к ее рукам, которые все еще видны. Мы были с ней в одной комнате и даже не заметили. Одной рукой Лили держит бутылку духов, другой – ручное зеркало, привязанные красными лентами.
– Думаю, ей в духи подмешали какой-то яд, – говорит Роуз.
