Сол погрузился в размышления, предоставив Натали вести машину. С каждым днем они останавливались все раньше, чтобы у него оставалось время на изучение досье и работу с аппаратурой. Ночь, предшествовавшую въезду в Техас, Сол провел в салоне машины. Он сидел, скрестив ноги, перед монитором компьютера и энцефалографом, подсоединенным к аккумулятору, который они приобрели в магазине радиотоваров в форте Ворте. Натали не решалась даже включить радио, чтобы не мешать ему.
– Видишь, самое главное – это тета-ритм, – задумчиво сказал Сол. – Это неопровержимый индикатор, точный указатель. Я не могу его генерировать в себе, но могу воспроизвести по петле обратной биологической связи, потому что мне известны его признаки. Приучив свой организм реагировать на этот первоначальный альфа-пик, я смогу запускать в себе механизм постгипнотической суггестии.
– И таким образом ты можешь противодействовать их… Способности? – спросила Натали.
Сол поправил очки и нахмурился.
– Нет, не совсем. Вряд ли это вообще возможно, если человек не обладает такими же способностями. Интересно было бы исследовать группу разных индивидуумов в контролируемом…
– Тогда какой в этом смысл? – в отчаянии воскликнула Натали.
– Это дает возможность… возможность, – повторил он, – создать своеобразную оповестительную систему в коре головного мозга. При соответствующей обработке и наличии обратной биосвязи, думаю, я смогу использовать феномен тета-ритма для запуска постгипнотической суггестии, чтобы воспроизвести все заученные мною сведения.
– Сведения? – переспросила Натали. – Ты имеешь в виду все это время, проведенное тобой в Яд-Вашеме и Доме сопротивления узников гетто?..
– Лохаме-Хагетаоте, – поправил Сол. – Да. Досье, переданные тебе Визенталем, фотографии, биографии, записи, которые я заучивал самопроизвольно в легком трансе…
– Но какой смысл разделять страдания всех этих людей, если против мозговых вампиров не существует никакой защиты? – спросила Натали.
– Представь себе проектор, действующий по принципу карусели. Оберст и остальные обладают способностью произвольно запускать эту нервную карусель, вставляя в нее собственные слайды, накладывая на смесь воспоминаний, страхов и предрасположенностей, которую мы называем личностью, свою организующую волю и суперэго. Я просто пытаюсь вставить в обойму большее количество слайдов.
– Но ты не уверен, окажется ли это действенным?
– Нет.
– И ты не думаешь, что это сработает в моем случае?
– Нечто подобное может произойти и с тобой, Натали, но эти сведения должны быть идеально подогнаны к твоей биографии, травматическому опыту, механизмам сочувствия. Я не могу с помощью гипноза генерировать в тебе необходимые… э-э… слайды.
– Но если это действует на тебя, тогда это сможет подействовать только на твоего оберста и больше ни на кого.
– Вероятно, да. Лишь он может иметь общий опыт с личностью, которую я создаю… пытаюсь создать… во время этих сеансов сочувствия.
– И по-настоящему это его не остановит, разве что смутит на несколько секунд, если вообще этот многомесячный труд и игры с энцефалографом что-либо значат?
– Верно.
Натали печально вздохнула и уставилась на бесконечное полотно дороги впереди, освещенное фарами.
– Зачем же ты потратил на это столько времени, Сол?
Он открыл досье. На снимке была молодая девушка с бледным лицом, испуганными глазами, в темном пальто и платке. В верхнем левом углу фотографии едва виднелись черные брюки и высокие сапоги солдата СС. Девушка как раз поворачивалась в сторону камеры, поэтому изображение получилось смазанным. В правой руке она держала маленький чемоданчик, а левой прижимала к груди самодельную потрепанную куклу. К фотографии было приложено полстраницы печатного текста на немецком языке.
– Даже если ничего не получится, это стоило потраченного времени, – тихо промолвил Сол Ласки. – Власть имущие получили свою долю внимания, хотя порой их власть и являлась чистым злом. Жертвы остались безликой массой, исчисляемой лишь голыми цифрами. Эти чудовища усеяли наше столетие братскими могилами своих жертв, но настало время, чтобы угнетенные обрели имена и лица… а также голоса. – Он выключил фонарик и откинулся назад. – Прости, моя логика начинает страдать от собственной одержимости.
– Теперь я стала понимать, что такое одержимость, – вздохнула Натали.
Сол посмотрел на ее лицо, слабо освещенное приборной панелью.
– Ты все еще намерена поступать в соответствии со своей логикой?
У Натали вырвался нервный смешок.
– Ничего другого мне не остается. Впрочем, чем ближе мы подъезжаем, тем страшнее мне становится.
– Мы можем сейчас свернуть к аэропорту и улететь в Израиль или Южную Америку.
– Нет, не можем, – сказала Натали.
– Да, ты права, – после небольшой паузы ответил он.
