– Дядя Сол, с нами все в порядке, Дебора и девочки чувствуют себя хорошо, но я прошу вас: сделайте все, что они скажут… – начал Арон. Он медленно прочитал те несколько абзацев, что были напечатаны. Это заняло меньше минуты.
– Прекрасно, Модди, – похвалил главарь.
Два человека снова схватили Арона за волосы и с силой запрокинули его голову. Он едва мог дышать от напряжения, глаза его метались из стороны в сторону, пытаясь хоть что-то увидеть.
Простыню сняли со стены и унесли. Один из бандитов вытащил из кармана куртки кусок черного дешевого полиэтилена и расстелил его на полу перед Деборой.
– Тащите-ка его сюда, – приказал главный, и Арона снова поволокли к фортепианному стулу.
В тот момент, когда его волосы опустили, он распрямился, как пружина, ударил головой красавца в подбородок, повернулся, боднул еще одного в живот, уворачиваясь от множества потянувшихся к нему рук, ногой нацелился противнику между ног, но промахнулся, и тут его повалили на пол. Он снова сильно ударился лицом, но ему было уже все равно…
– Что ж, начнем сначала, – спокойно сказал главарь, ощупывая разбитый подбородок. Позевывая, он пытался растянуть мышцы челюсти. Синяк, скорее всего, окажется ниже подбородка.
– Кто вы? – выдохнул Арон, когда они снова рывком усадили его на фортепианный стул; один из них стянул его щиколотки липкой лентой.
Ему никто не ответил. Худощавый подтащил Дебору и поставил ее на колени на черный полиэтилен. У двоих в руках были тонкие проволоки сантиметров по пятнадцать, заостренные с одного конца, а с другого заделанные в деревянные конусовидные рукоятки. В комнате страшно воняло газом. Арон чувствовал, что его вот-вот стошнит от запаха.
– Что вы хотите делать? – Горло Арона пересохло, слова звучали хрипло.
Главарь что-то отвечал ему, но в голове Арона все перепуталось, мысли крутились, словно автомобиль на льду. Он перенесся в какое-то другое измерение и стал смотреть на все происходящее откуда-то сверху, отказываясь принять то, что должно случиться, и все же зная, что это непременно случится, ибо нет никакой возможности изменить что-либо – ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем… Сердце его сжалось от невыносимой безнадежности, той самой, что ощущали до него сотни поколений евреев – у дверей крематориев или смертельных душегубок, перед стихией огня, пожирающего их храмы, города, гетто, или под ударами бичей свирепых гоев. «Дядя Сол знал», – подумал Арон, крепко зажмурившись.
– Сейчас произойдет взрыв газа, – звучал будто издалека спокойный голос главаря. – Потом пожар. Опытный коронер или врач может установить, что люди умерли незадолго до пожара, но он этого не установит. Проволока вводится в угол глаза и идет прямо в мозг. Остается очень маленькая дырочка, даже если тело не обгорело. – Он повернулся к остальным. – Я думаю, миссис Эшколь найдут в коридоре наверху – она будет обнимать детей. Им почти удастся выбраться из пламени. Женщину – первой. Потом близнецов.
Арон пытался вырываться, стучал руками и ногами, бился головой, но его держали крепко.
– Кто вы? – закричал он.
– Кто мы? – неожиданно переспросил красивый мужчина. – Да никто. Абсолютно никто. – Он отошел в сторону, чтобы Арон мог лучше видеть то, что будут делать остальные.
Когда с проволокой подошли к нему, он уже не сопротивлялся.
Направляясь к северу и наблюдая из окна автобуса бесконечную вереницу трущоб Балтимора и промышленной клоаки Вилмингтона, я вспомнила строчку из Блаженного Августина: «На севере дьявол обоснует свои города».
Я всегда испытывала ненависть к большим северным городам – к их смраду неперсонифицированного безумия, мрачным, давящим столбам угольного дыма, ощущению безнадежности, которое словно окутывало грязные улицы и их не менее грязных обитателей. Я всегда считала, что самое очевидное проявление предательства Нины Дрейтон заключается в том, что она променяла юг на холодные каньоны Нью-Йорка. Однако я не собиралась углубляться на север так далеко.
Внезапно обрушившийся снегопад скрыл унылые удручающие картины, мелькавшие за окном, и я вновь переключила внимание на то, что происходит в салоне автобуса. Женщина, сидевшая по другую сторону прохода, оторвалась от книги и лукаво улыбнулась мне, уже в третий раз с тех пор, как мы выехали из пригорода. Я кивнула ей и продолжила вязать, прикидывая, сможет ли эта робкая леди, вероятно лет пятидесяти с небольшим, но отмеченная печатью дряхлости старой девы, помочь мне разрешить кое-какие проблемы.
По крайней мере одну из них.
Когда мы выехали из Вашингтона, я ощутила облегчение. В молодости мне еще нравился этот сонный южного типа город; вплоть до Второй мировой войны в нем царил дух свободной раскованной неразберихи. Но теперь этот мраморный муравейник казался мне претенциозным мавзолеем, кишащим суетящимися насекомыми, стремящимися к власти.
