— А как заслужила, — огрызнулся он, все так же глядя на меня.
Сэм ворвался следом. Он уже был без шапки и куртки, но вот все остальное — суровый взгляд на меня, измывательство над стулом и выражения, были почти идентичны старшему брату:
— Безмозглая, — окрестил меня Сэм, и добавил, — привет.
Герман вошел последним. Собаки все были его, так что пока не покормил, не пришел, но было заметно, что спешил.
— Пришла-таки! — заявил он с порога. — А мы тебя искали! Мы всю ночь по улицам шастали!
Мне вдруг стало стыдно. Первое, о чем я подумала — об их безопасности. Меня в торговом квартале знали, госпожа Шилли права, я лечила многих, и посему даже мысли не возникало в Ночь Свободы появиться здесь.
Неожиданно в столовую заглянула черная морда.
— Хурт, на двор! — приказал Герман.
Псина показалась вся, чтобы было видно что она даже хвостом не виляет. И зарычала. На меня. На меня?!
— Хурт, ты чет? — удивился Алех. — Хурт, ко мне.
Пес величественно вошел, но гордый вожак дворовой стаи направился не к старшему из братьев Шилли, а ко мне. Подошел, порычал еще, вызывая изумленное недоумение, потом положил морду мне на колени и тяжело вздохнул.
— Он на тебя тоже злой, но понимает, что злиться бесполезно, — пояснил случившееся Герман.
Я отложила пирожок, который так и держала в руках, чуть отодвинулась от стола, погладила пса по голове, почесала за ухом. Он заурчал, даже хвостом вильнул, что для гордого породистого волкодава было проявлением невероятного дружелюбия. И вот тут госпожа Шилли грозно начала:
— Значит в Ночь Свободы вы, вместо того, чтобы ехать за зерном в Суэсс, остались в Сарде и разыскивали Наирину?
Я от такого окрика вздрогнула, а от стыда и вовсе голову опустила. Ужас какой.
— Мама, — Алех положил руку поверх моей ладони, чуть сжал, видимо желая приободрить, — мы не могли иначе.
— Да, — продержал Сэм, — мы у городских ворот были уже, когда зачитали указ нового короля. А оно понятно же все — рабов освободили аккурат на закате, да амнистию гарантировали, тут и тупой догадается, против кого рабы пойдут.
— Мы зерно на заставе оставили, — продолжил Герман, — а сами вернулись в город и сразу к кварталу Магов, только Наирины там уже не было.
— На закате я снимала комнату в доходном доме госпожи Урас. От воспоминаний вздрогнула.
— Это потом по толпе слух прошел, что магов предупредили, и все мантии столицу еще в полдень покинули. — Алех строго на меня посмотрел: — Где была?
Молча погладила пса. Отвечать мне не хотелось.
— К нам надо было идти! К нам! — заорал на меня Сэм. — Одна, без магии! Ты чем думала? Или еще веришь, что мир добрый и розовый? Найри, ты женщина! Женщина, соображаешь? Красивая и молоденькая совсем. И слабенькая, как тростиночка! Ты вообще осознаешь, что с тобой сделать могли?
Вспомнила бандита Джекаса, банду Крестов, тех женщин… В глазах появились слезы. Здесь сейчас, словно в прежние времена все вернулось, а там вчера… Страшно очень. И чувство абсолютной беспомощности. Хорошо, что не догнали.
— Найри, — Алех пододвинул стул ближе, — Найри, маленькая, а тебе ничего не сделали, а?
В столовой вдовы булочника вдруг стало очень тихо.
— Найри, а посмотри на меня, — осторожно попросил Алех.
Я не могла ни посмотреть, ни головы поднять. На черную шерсть Хурта упали две капельки воды. В столовой будто стало еще тише. Словно все дышать перестали.
— Ох ты ж богиня, — простонала госпожа Шилли.
— Мам, заткнись, а! — неожиданно резко потребовал Сэм.
Герман встал, обошел с другой стороны от присел передо мной на корточки, и стараясь поймать мой взгляд, тихо произнес:
— Да забудь ты. Подумаешь, ну было и было. Я вот свой первый раз вообще не помню, а проснулся — рядом такой страх и ужас лежит, до сих пор радуюсь, что так и не вспомнил. Вот и ты забудь, в конце концов…
— Да и сказки все это про девичью честь, было бы вообще, о чем думать, — поддержал Сэм.
И это они, не далее как два месяца назад, утверждали что главное приданное хорошей жены — ее невинность. Причем так убежденно доказывали, что сейчас я невольно улыбнулась. Пусть даже и сквозь слезы.
— Мне никто ничего не сделал, — честно сказала я. А затем тихо добавила: — Я убежала.
Вероятно, мне не поверили. Потому что когда я все же подняла голову, на меня с видимым недоверием взирала и госпожа Шилли и трое ее сыновей.
— А ты умеешь? — осторожно спросил Герман.
— То есть серьезно, прямо бежала? — вторил ему Сэм.
— Кто? — неожиданно зло спросил Алех.
И тут я заметила, как отвела взгляд госпожа Шилли. Да что там я, все заметили.
— Мам, ты что-то знаешь?
Все так же глядя куда-то в свою чашку с таки не нетронутым чаем, вдова булочника нехотя сказала:
— Мужчина, который принес Найрину, сказал, что у нее дом сожгли, четыре смерти в лечебнице были, главарь банды домогался, больше суток не ела и не спала.
Мне она об этом не говорила, а я не помню, чтобы говорила о смертях господину Эллохару.
— Какой мужчина? — насторожился Алех.
