Мне вдруг стало стыдно. Первое, о чем я подумала – об их безопасности. Меня в торговом квартале знали, госпожа Шилли права, я лечила многих, и посему даже мысли не возникало в Ночь Свободы появиться здесь.
Неожиданно в столовую заглянула черная морда.
– Хурт, на двор! – приказал Герман.
Псина показалась вся, чтобы было видно что она даже хвостом не виляет. И зарычала. На меня. На меня?!
– Хурт, ты чего? – удивился Алех. – Хурт, ко мне.
Пес величественно вошел, но гордый вожак дворовой стаи направился не к старшему из братьев Шилли, а ко мне. Подошел, порычал еще, вызывая изумленное недоумение, потом положил морду мне на колени и тяжело вздохнул.
– Он на тебя тоже злой, но понимает, что злиться бесполезно, – пояснил случившееся Герман.
Я отложила пирожок, который так и держала в руках, чуть отодвинулась от стола, погладила пса по голове, почесала за ухом. Он заурчал, даже хвостом вильнул, что для гордого породистого волкодава было проявлением невероятного дружелюбия. И вот тут госпожа Шилли грозно начала:
– Значит в Ночь Свободы вы, вместо того, чтобы ехать за зерном в Суэсс, остались в Сарде и разыскивали Найрину?
Я от такого окрика вздрогнула, а от стыда и вовсе голову опустила. Ужас какой.
– Мама, – Алех положил руку поверх моей ладони, чуть сжал, видимо желая приободрить, – мы не могли иначе.
– Да, – продержал Сэм, – мы у городских ворот были уже, когда зачитали указ нового короля. А оно понятно же все – рабов освободили аккурат на закате, да амнистию гарантировали, тут и тупой догадается, против кого рабы пойдут.
– Мы зерно на заставе оставили, – продолжил Герман, – а сами вернулись в город и сразу к кварталу Магов, только Найрины там уже не было.
На закате я снимала комнату в доходном доме госпожи Урас. От воспоминаний вздрогнула.
– Это потом по толпе слух прошел, что магов предупредили, и все мантии столицу еще в полдень покинули. – Алех строго на меня посмотрел: – Где была?
Молча погладила пса. Отвечать мне не хотелось.
– К нам надо было идти! К нам! – заорал на меня Сэм. – Одна, без магии! Ты чем думала? Или еще веришь, что мир добрый и розовый? Найри, ты женщина! Женщина, соображаешь? Красивая и молоденькая совсем. И слабенькая, как тростиночка! Ты вообще осознаешь, что с тобой сделать могли?
Вспомнила бандита Джекаса, банду Крестов, тех женщин… В глазах появились слезы. Здесь сейчас, словно в прежние времена все вернулось, а там вчера… Страшно очень. И чувство абсолютной беспомощности. Хорошо, что не догнали.
– Найри, – Алех пододвинул стул ближе, – Найри, маленькая, а тебе ничего не сделали, а?
В столовой вдовы булочника вдруг стало очень тихо.
– Найри, а посмотри на меня, – осторожно попросил Алех.
Я не могла ни посмотреть, ни головы поднять. На черную шерсть Хурта упали две капельки воды. В столовой будто стало еще тише. Словно все дышать перестали.
– Ох ты ж богиня, – простонала госпожа Шилли.
– Мам, заткнись, а! – неожиданно резко потребовал Сэм.
Герман встал, обошел с другой стороны от присел передо мной на корточки, и стараясь поймать мой взгляд, тихо произнес:
– Да забудь ты. Подумаешь, ну было и было. Я вот свой первый раз вообще не помню, а проснулся – рядом такой страх и ужас лежит, до сих пор радуюсь, что так и не вспомнил. Вот и ты забудь, в конце концов…
– Да и сказки все это про девичью честь, было бы вообще, о чем думать, – поддержал Сэм.
И это они, не далее как два месяца назад, утверждали что главное приданное хорошей жены – ее невинность. Причем так убежденно доказывали, что сейчас я невольно улыбнулась. Пусть даже и сквозь слезы.
– Мне никто ничего не сделал, – честно сказала я. А затем тихо добавила: – Я убежала.
Вероятно, мне не поверили. Потому что когда я все же подняла голову, на меня с видимым недоверием взирала и госпожа Шилли и трое ее сыновей.
– А ты умеешь? – осторожно спросил Герман.
– То есть серьезно, прямо бежала? – вторил ему Сэм.
– Кто? – неожиданно зло спросил Алех.
И тут я заметила, как отвела взгляд госпожа Шилли. Да что там я, все заметили.
– Мам, ты что-то знаешь?
Все так же глядя куда-то в свою чашку с таки не нетронутым чаем, вдова булочника нехотя сказала:
– Мужчина, который принес Найрину, сказал, что у нее дом сожгли, четыре смерти в лечебнице были, главарь банды домогался, больше суток не ела и не спала.
Мне она об этом не говорила, а я не помню, чтобы говорила о смертях господину Эллохару.
– Какой мужчина? – насторожился Алех.
– Он мне очень помог, – стыдно было признаваться. – Когда я вышла из той отвратительно грязной таверны, я… от слабости потеряла сознание, едва успев назвать ваш адрес. И ему пришлось нести меня, а это почти через весь город. И это в его сложном состоянии, когда реальность так сложно отличить от галлюцинаций. Но он принес и меня и сумку, я… Я обязательно постараюсь найти господина Эллохара, и приложу все усилия, чтобы помочь излечиться. И мне нужно в лечебницу.
Я торопливо поднялась, еще раз погладив Хурта.
– А вам завтракать, вы же всю ночь в дороге были.
– Найри, стоять! – Герман подскочил первый.
