За несколько недель до этого, 5 мая, Бек отослал служебную записку главнокомандующему сухопутными войсками Вальтеру фон Браухичу, обращая внимание последнего, что „безнадежно пытаться решить „чешский вопрос“ военным путем, не вовлекая в конфликт Англию и Францию“‹9›. И стоило Гитлеру открыто заявить о своих намерениях, как Бек вернулся к письменному столу сочинять очередное предупредительное послание, еще раз подчеркивая, что в случае вторжения в Чехословакию Германия рискует развязать „всеевропейскую, если не мировую, войну“ и что эта война „будет проиграна Германией“‹10›. Однако противостояние Бека планам Гитлера ослабляли два значительных фактора. Во-первых, Бек был согласен с тем, что само существование Чехословакии было серьезным препятствием на пути какой бы то ни было немецкой экспансии. За полгода до того он отмечал: „Покуда чешский аппендикс вдается в глубь нашей территории, мы не сможем вести войну“‹11›. Вторая проблема, с которой столкнулся Бек, занимательным образом перекликается с кризисом Штрассера 1932 года. Как и Грегор Штрассер, Людвиг Бек заявлял о своей невосприимчивости к харизме Гитлера. Теперь же он, как и Штрассер, был весьма разочарован тем, что не имеет прямого доступа к Гитлеру. В служебной записке, составленной после совещания 28 мая (и отправленной Браухичу 30 мая), Бек все еще вел себя так, словно участвует в „битве за фюрера“‹12› — как он сам писал в служебной записке за шесть недель до того. Как отмечал Манфред фон Шредер, дипломат в Министерстве иностранных дел Германии: „Даже Вайцзеккер [тогдашний статс-секретарь в Министерстве иностранных дел] полагал, что разговор непосредственно с Гитлером может дать положительный результат… Все считали, что с ним можно было бы ладить куда лучше, если бы его окружали разумные люди, а не все эти функционеры и прочие партейщики“‹13›.
Таким образом, даже услышав 28 мая о намерении Гитлера „стереть Чехословакию с карты Европы“, Бек продолжал полагать, что решением может служить не немедленное смещение Адольфа Гитлера, но административные изменения, которые создадут „четкое размежевание полномочий, а также четкое следование этому размежеванию“‹14›. И хотя Бек не был подвержен влиянию харизмы Гитлера явно, единственным объяснением подобной позиции может быть то, что он все же поддался ей подспудно. Тот факт, что Бека устраивало все, чего Гитлер уже добился, а также то, что он соглашался с общими целями Гитлера относительно будущей экспансии, не давал ему понять, что не было никакой „битвы“, в которой нужно было бороться „в интересах фюрера“. Он никак не мог признать, что проблемой был не доступ к Гитлеру, а сам Гитлер.
Так же, как и Штрассер, Шахт и Фрич до него, Бек никак не мог уразуметь, что Гитлер был совершенно невосприимчив к разумной, обоснованной критике своих планов. Мысль о том, что кто-то может стоять во главе могущественного германского государства — добившись столь многого всего лишь за пятилетие при власти — и при этом отказываться принимать советы со стороны экспертов, разделяющих его цели, просто не укладывалась у него в голове.
Вдобавок ко всему для высказывания подобных опасений сложилась не вполне благоприятная политическая и военная обстановка. Такому человеку, как Бек, принадлежащему к высшим слоям военной элиты, легко было недооценить воздействие пятилетней нацистской пропаганды на взгляды офицеров пониже рангом. Как точно подметил сам Гитлер в ноябре 1933 года: „Когда мой противник заявляет, что не перейдет на мою сторону, я спокойно отвечаю: „Ваш ребенок уже с нами… А вы кто такой? От вас вскоре не останется и следа. А ваши потомки уже принадлежат к нашему лагерю. Вскоре они и представить себе не смогут никакого иного общественного уклада, кроме этого““‹15›.
Офицеры помоложе все поголовно были выпускниками учебных заведений, где система военной подготовки не только особо подчеркивала тесную связь между армией и нацистской Германией, но и вовсю восхваляла гений Адольфа Гитлера. К тому же все эти младшие и средние офицеры прекрасно знали, что их собственные карьеры гораздо меньше зависят от старомодных офицеров вроде Бека и гораздо больше от мнения нового поколения политически грамотных военных лидеров, которым больше по душе были взгляды Гитлера.
