Темная комната полностью

Опа пил, потому что он убивал. Опа убивал, потому что пил. Опа пил, потому что мы проиграли войну, потому что чувствовал себя виноватым, потому что долго находился в плену.

– Как ты думаешь, опа кого-нибудь убивал?

Дядя отводит глаза. Миха до отказа набивает рот. Ему приходит на ум, что и дядя может сделать то же самое. И тогда они оба притворятся, будто Миха ничего такого не спрашивал. Но Бернт отвечает.

– Он был солдат.

– Он был в SS.

– Waffen SS, Миха. Солдат.

Миха ждет еще немного, хотя знает, что это весь ответ, и больше ничего спрашивать не решается.

Выходной. Первый день лета, острые зеленые листочки. К завтраку Мина покупает свежего хлеба и заявляет, что они поедут за город и, может быть, останутся там ночевать.

– Меня сегодня утром не тошнило. Ничуть.

Улыбаясь, она закладывает в тостер новый ломтик хлеба, наливает еще стакан сока, кладет ноги на Михины колени.

– В Таунус?

Здорово будет видеть, с каким удовольствием Мина уплетает обед на свежем воздухе.

– Может, в Одер Фогельсберг? Возьмем у Сема машину. Найдем гостиницу, а завтра к вечеру вернемся.

– Пойдем пешком. Мы еще долго не сможем ходить в походы, когда он появится.

Миха кладет руку на ее пока еще плоский живот. Мина улыбается.

– Как хочешь.

– Ага, отлично. Я схожу в подвал за палаткой.

Когда Миха поднимается обратно, Мина говорит:

– Это здорово. Правда, это замечательно?

– Да, конечно.

И целует ее. Он понимает, что она хочет сказать: оставь деда Аскана дома.

Миха о нем не упоминает, смеется и улыбается все выходные. Он весел и счастлив с Миной и будущим малышом. Но Аскана он дома не оставил. Даже когда Мина разводит костер, а Миха составляет список имен для ребенка, опа сидит рядом с ним на холодной вечерней траве.

Звонит телефон, и Мина перехватывает Михину руку, тянет обратно на софу.

– Десять уже было. В будни не следует звонить после десяти вечера.

Миха держит Мину за руки. По громкой связи гулко разносится голос Луизы.

– Послушай-ка, братец, я не знаю, зачем тебе это надо, но прошу, будь поосторожнее, самую малость поосторожнее, ладно? И не вздумай донимать бабушку глупыми вопросами, как Бернта, потому что иначе ты еще хуже, чем я думала. А если ты меня сейчас слышишь, а ты меня слышишь, держу пари, тогда ты к тому же и трус несчастный.

Секунду-другую она громко дышит – и бросает трубку.

– Господи, Михаэль! Что ты натворил?

Миха на кухне помогает маме готовить обед. Ему не по себе. Мать откидывает волосы с лица, она тоже нервничает. Это видно по глазам.

Бернт рассказал Инге, та рассказала Луизе и заодно, наверное, мутти. Несомненно, мутти в курсе.

Миха не знает, нужно ли что-нибудь говорить.

– Михаэль!

Он перестает орудовать ножом и смотрит на мать. Смерив его взглядом, она отворачивается к открытой духовке.

– Мне просто стало интересно, почему его так долго не было. Почему русские его держали.

– Много кого держали. Это было в порядке вещей. И так было почти у всех моих одноклассников. Если отцы не погибали – значит, оказывались в плену.

– Знаю. Но может быть, не все были пленными. Простыми пленными.

Мать захлопывает духовку.

– Он ничего не делал, Михаэль.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– Ты тоже интересовалась?

– Нет. Разумеется, нет.

– Ты его спрашивала?

– Не пришлось.

– Тогда откуда ты знаешь? Как ты можешь знать?

– Да потому что я знала своего отца. Ты его никогда по-настоящему не знал, Михаэль, ты был слишком маленький.

– Так все просто?

– Да.

– Ну да, конечно. Поэтому мне и возразить нельзя, да? Я ведь никогда не узнаю его так, как ты, верно?

В горле пульсирует кровь. Никогда прежде они так не разговаривали. Мать нахмуривается.

– Да. Верно.

– Тебе было тринадцать, когда он вернулся.

– Двенадцать.

– Тогда и ты его не знала. Он всю твою жизнь отсутствовал.

– Он был мой отец. Просто Аскан. Вот и все.

Расстроена. Голос дрожит, руки дрожат.

– Он не был способен на это, Миха.

– Каждый бы сказал о своем отце то же самое, разве нет? Никто бы не подумал, что его собственный отец мог убивать безвинных.