Темная комната полностью

Миха часто просыпается сердитым, и только через несколько минут вспоминает почему. Летние события никак не связываются с тем тельцем, которое он укутывает в одеяла и пеленает. Скрюченные пальчики, длинные ноги, черные волосики. Дедушкина правнучка.

Школьные каникулы, ночные кормления, сумрачные дни. Недели летят. Передавая дочку из рук в руки, Миха с Миной улыбаются друг другу. Он притягивает ее так близко, как ему только позволено. Немного помедлив, она тоже его обнимает. Все опять поменялось.

Михаэль Лехнер, тридцать один год: брат, племянник, сын и внук. Школьный учитель. Гражданский муж и вот теперь отец.

Вот уже несколько месяцев, как Миха вернулся из Белоруссии, но с родней почти не виделся. Ничего никому не сказал, одной только Луизе. С бабушкой не встречался, и всего пару раз разговаривал с матерью. Первый раз в больнице, второй – по телефону, когда она просила его сходить проведать ома.

– На час или на два, Миха. Она недоумевает.

– Нет.

– Она все время спрашивает, не уехал ли ты куда. Она думает, что с тобой случилась какая-нибудь неприятность.

– Так и есть. Случилась.

– Я имею в виду, с ребенком. Она думает, мы что-то скрываем.

Миха прикусывает язык. В голове вертятся тысячи возражений. Сплошь колкости. Сплошь банальности.

– Михаэль!

– Нет.

Миха и Луиза часто спорят – рассказать ли все родителям или нет. Ссорятся каждый раз, когда Луиза приходит навестить Мину, а также в кафе, парках, на уличных перекрестках. Специально встречаются, чтобы поговорить, и все эти встречи заканчиваются руганью.

– Они все равно знают. Тебя не было больше месяца. Думаешь, они не заметили?

– Они не знают, куда я ездил.

– Не будь таким наивным. Они могли догадаться. Сопоставили детали, и все. Они не так глупы.

– Так что можно им все сразу и выложить, да? Сопоставить детали и тем самым лишить удовольствия поломать голову?

– Ну ты и говнюк!

– Да иди ты, Луиза. Они до сих пор не могут взглянуть правде в глаза.

– Почему же? Потому, что они не вопят и не орут об этом дни напролет, ежедневно?

– Как я, ты хочешь сказать?

– Да, вот именно.

Миха поворачивается отвязать велосипед. Луиза едет рядом, ее лица не видно.

– Они все равно знают, Миха. Оставь все как есть, ладно?

– Как ты хочешь ее назвать?

– Не знаю.

– Может, Дилан? Маму моего отца звали Дилан.

– Чудесно.

– Правда?

– Да. Да, правда. Красивое имя.

Миха смотрит на лежащую у него на коленях дочь: нежная кожа, темные глаза, еще неосмысленный взгляд.

– Дилан.

Придвигает лицо, и ее глазки расширяются. Нажимает кончиком пальца на середину ладошки, чтобы ощутить детскую хватку.

– Мы можем дать ей и немецкое имя.

– Нет. Дилан – хорошее имя.

Мина замолкает. Прошу тебя, не говори о Кете. Пусть лучше будет твоя бабушка. Моей не надо.

– Мне в голову никаких имен приходит.

– Ладно. Хорошо. Дилан так Дилан.

Мина улыбается. Кладет руку Михе на загривок.

– Дилан Лехнер.

– Дилан Лехнер.

Миха терпеть не может оставаться один.

Самое тяжелое для него время – дорога на работу и обратно. Он берет с собой в электричку книгу, подбирает забытые журналы и газеты, изучает рекламные объявления над головами пассажиров. Потом включает плейер. Музыка грохочет так, что соседи по вагону – сплошь жители пригородов – начинают коситься на Миху. Ничто не помогает. Миха не в состоянии ни на чем сконцентрироваться.

Фотография. Глядя на нее я могу сказать: это Аскан, мой покойный опа. Помимо прочего, муж моей ома. И отец моей матери, а впоследствии мой дед. И вместе с тем убийца. Откуда я знаю? Друг рассказал. Где доказательства? У меня нет причин этому не верить. Да, у меня нет фотографии, где бы он приставлял автомат к чьей-нибудь голове, но я не сомневаюсь, что такое было. И курок спускал. А как же! Объектив выхватывал кого-то другого, взводился затвор камеры, и на пленке оставалось другое преступление, другой еврей, убитый кем-то другим. Но опа стоял буквально в двух шагах.