Каландрилл дрался как во сне, подныривая под опускающийся на него, как цеп, меч, делая выпады, не обращая внимания на крики боли и понимая, что где-то рядом точно так же Катя и Брахт парируют удары и нападают, а их клинки поблескивают алым. Развернув разгоряченного мерина, он обрушил удар меча на человека, из которого уже торчало две стрелы, пущенные Брахтом, и понял, что схватка подошла к концу. Лыкарды лежали в крови на примятой траве, лошади их нервно перебирали ногами и ржали. Брахт облизывал порезанную руку. На Кате не было ни царапинки.
— Катя! Вьючная лошадь! — резко выкрикнул Брахт. — Каландрилл, помоги мне собрать их лошадей.
— Мы их что, с собой возьмем? — спросил он, но Брахт покачал головой.
— Нет, мы снимем с них седла и уздечки и отпустим их на все четыре стороны. Они вольются в табун диких лошадей, и ни Ларрхыны ничего не узнают. Так мы выиграем время.
Каландрилл кивнул, сунул меч в ножны и соскочил с седла. Что-то задребезжало, он почувствовал жгучую боль в левой руке и левом боку, и в глазах у него потемнело. На лбу Каландрилла выступил холодный пот, и он задрожал всем телом. Перед глазами все поплыло, он замотал головой. Держа гнедого за повод левой рукой, он все еще тянул его за собой от места побоища. Животное мотнуло головой, и вновь острая боль пронзила Каландрилла, он выпустил поводья. Повернув голову, он увидел перья — красные и желтые — и кусок древка, торчащего у него из плеча. Он притронулся к нему правой рукой, и боль громом взорвалась у него в голове.
Он не знал, что упал, и понял это только тогда, когда увидел над собой Брахта, разглядывавшего его полными тревоги голубыми глазами.
— Ахрд! — воскликнул керниец. — Да ты ранен!
— Истинно, — согласился Каландрилл или подумал: он в этом он уверен не был, ибо в тот же миг мир для него почернел.
Как крючок рыбака вытаскивает рыбу против ее воли из морских глубин, так боль вывела Каландрилла из бессознания. Как он этому ни сопротивлялся, деваться было некуда, и он пришел в себя и услышал пронзительный крик, который, как он понял сквозь затуманенное сознание, был его собственным. Он увидел над собой лицо Брахта: голубые глаза его были прищурены, выдавая крайнее сосредоточение, губы сложены в узкую полоску; в правой руке кернийца был окровавленный кинжал, а в левой — столь же окровавленная стрела. Он попытался приподняться, но сильные руки удержали его. До ушей его донесся Катин голос:
— Лежи спокойно, — и что-то еще — что он не понял, ибо опять погрузился в кромешную тьму. Затем чернота отхлынула и все вокруг окрасилось в багрянец: где-то очень далеко он видел Брахта с. раскаленным докрасна клинком, затем клинок приблизился к его плечу, и тут же острейшая боль пронзила все его тело, и Каландрилл забился в руках Кати, крепко вжимавшей его в землю; боль все нарастала и нарастала, и мозг его опять не выдержал, и юноша вновь погрузился в темноту.
Позже — сколько прошло времени, Каландрилл не знал — он очнулся, ощущая, что лицо и руки его мокрые, с рубашки капает. Вокруг было черным-черно. Лишь время от времени серебряная вспышка вырывала прерии из темноты. Он смутно сообразил, что идет гроза: гром грохотал где-то вдали, как огромный, неритмично ухающий барабан, а молния едва пробивалась сквозь его затуманенный взор чередой вспышек. Он смутно осознал, что сидит на лошади, идущей галопом, и каждый удар копыт о землю вызывает боль во всем теле. Каландрилл попытался вспомнить, как оказался верхом на лошади, и решил, что Брахт просто привязал его к седлу. Без посторонней помощи он бы скакать не мог. Да, впрочем, это и неважно. Жестокая боль, барабанившая в его теле, не позволяла ему думать ни о чем, а огонь, бушевавший в ране, накатывал на него, как приливы и отливы, заставляя его забыть обо всем на свете. Единственное, на что у него хватало сил, — это сдерживать тошноту. Он плотно закрыл глаза, заскрежетал зубами и попытался убедить себя в том, что боль стихает. Но это ему не удалось, и он вновь обмяк, голова упала на грудь, подскакивая с каждым взлетом лошади в галопе. Каландрилл вновь погрузился в темень.
Когда он открыл глаза, дождь прекратился, гроза на серебряных ходулях света ушла на запад. Холодный ветер обжигал лицо. Каландрилла передернуло. Во рту было сухо, в горле першило. Он решил попить, но когда попытался достать флягу, то понял, что правая рука его привязана к луке седла, а левая плотно прижата к туловищу. Он хотел было крикнуть, но из горла его вырвалось лишь какое-то карканье. Он заморгал, пытаясь сдержать слезы, выступившие на глазах то ли от дождя, то ли от горечи. Затем он разглядел, что мерин его привязан к седлу Брахта, а рядом с ним скачет Катя, ведя в поводу вьючную лошадь. Она заметила движение его головы и что-то выкрикнула, но Каландрилл не расслышал и опять закрыл глаза, радуясь, что они едут медленнее и что боль стихает.
