Хотя большинству читателей Петр Демьянович Успенский известен, если вообще известен, как самый красноречивый последователь загадочного Г.И. Гурджиева, он был самостоятельным мыслителем значительного уровня. Возможно, что его встреча с примечательной личностью — Гурджиевым — была худшим из всего, что с ним когда-либо случалось [21]. После разрыва с Гурджиевым — в 1924 году Успенский обосновался в Лондоне как распространитель его идей. Он излагал их в сухом, профессиональном стиле для таких людей, как Олдос Хаксли, Джеральд Херд, Кристофер Ишервуд, Т.С. Элиот и Элджернон Блэквуд [22]. Ситуация может показаться странной; но, как указывал сам Успенский в своем посмертно опубликованном «В поисках чудесного» (1949), повествовании о годах, проведенных с Гурджиевым, к 1917 году — через два года после их первой встречи в убогом Московском кафе — он начал отделять Гурджиева от его учения, находя недостатки в первом и отстаивая важность второго. Тем не менее в 1947 году, за несколько месяцев до своей смерти, ускоренной тяжелым пьянством, Успенский имел несколько бесед, которые были записаны и стали легендой в истории «работы» — такое имя носит особая система «гармоничного развития», созданная Гурджиевым. Переждав Вторую мировую в Соединенных Штатах, и возвратившись в послевоенный Лондон, Успенский потряс публику своим отречением от системы, которую он увлеченно пропагандировал на протяжении более чем двадцати пяти лет. Состарившийся и больной мастер отверг весь набор идей «работы»: «само-вспоми-нание», «сон», наши различные «Я», утверждение, что все мы являемся «машинами». Успенский отказался от учения, которому посвятил всю свою жизнь и посоветовал своим слушателям думать самостоятельно. Результат был электризующим. После его смерти, окутанной странными обстоятельствами и паранормальными событиями, многие из его учеников, оставшись без наставника, в конце концов нашли свой путь к Гурджиеву, тому самому человеку, от которого их предостерегал Успенский и из-за которого, без сомнения, сам он часто терял сон. До сегодняшнего дня отношения между этими двумя людьми являются предметом домыслов и психодрамы с Успенским в роли вероломного Иуды, укравшего учение своего наставника, и Гурджиевым, играющим чернокнижника, могущественного, безумного и ненасытного, претендующего на власть над всеми окружающими. То, что Успенский проделал такой резкий разворот, не было чем-то необычным в его жизни. Он является если не уникальным, то, определенно, одним из наиболее самокритичных и болезненно честных, а так же удобочитаемых пи-сателей-оккультистов. В какой-то момент, приняв суровые и неромантичные идеи Гурджиева, Успенский начал смотреть на своё раннее «я» с некоторым пренебрежением. Он назвал «слабостью»
