Гури пришел на закате. Он принес небольшую металлическую бутылку, упакованную в кожаный чехол. Верхняя пробка завинчивалась, а нижняя была притертая. Внутренняя поверхность бутылки была покрыта тонкой эмалью. Иными словами, сохранность гарантировалась идеальная.
- Угощайте, хозяева. И имейте в виду, что на отсутствие аппетита я никогда не жаловался, - весело сказал Гури. - К тому же и на завтрак что-нибудь не мешает приготовить. Время неспокойное, а потому я у вас до утра остаюсь. Надеюсь, вы не против?
- Ну, что ты, Гури, когда это я возражал? - возмутился Павлик. - Диван в гостиной, как всегда, в твоем полном распоряжении.
Сердце у меня екнуло, и я поспешила смыться на кухню, якобы присмотреть за едой. Надо было срочно взять себя в руки. По-видимому, объяснения все-таки не избежать. Шаман, явно, что-то учуял, но молчал, как партизан. Павлик и тот смотрел на меня с подозрением, когда я его выспрашивала. Но, блин, меньше всего я могла предположить, что Гури останется, хотя это-то стоило просчитать в первую голову. Ведь действительно неспокойно, а ужин с песнями коротким не бывает. Сердце бешено колотилось. Из гостиной слышался веселый беззаботный смех. Хотелось бы и мне так же смеяться.
- Алиса, посмотри мне в глаза, - я и не услышала, как на кухню пришел Кеша. Впрочем, в таком состоянии я бы и взрослого дракона не заметила, не то что маленького детеныша размером с кошку.
Я повернулась на голос и взглянула на малыша. Глаза Кеши полыхнули чем-то золотым, что-то вроде облака плавно сформировалось у дракона на лапах и медленно поплыло в моем направлении. Я стояла, как загипнотизированная. Когда же золотистое сияние коснулось моего лица, я почувствовала, что сердце потихоньку приостанавливает свои попытки выскочить у меня из груди. Дыхание мое стало ровнее, руки перестали дрожать, а по телу разлился необыкновенный покой. Ай да дракон! Одним взглядом и мановением лап восстановить мое душевное равновесие - это дорогого стоит. Я взяла малыша на руки и поцеловала. Теперь можно возвращаться к остальной компании. Да, объясняться с Гури придется, причем, один на один, причем, когда все лягут спать, но до того времени я буду чувствовать себя спокойно.
Когда все наелись, Павлик принес гитару и всучил ее мне. На сем замечательном инструменте я не играла уже сто тысяч лет и порядком подзабыла, как это делается. Пришлось напрячься. Однако, как ни странно, руки вспомнили быстрее меня, а на отсутствие голоса я никогда не жаловалась. Часа два я терзала известных в нашем измерении бардов, какое-то время ушло на личную авторскую песню, а под занавес мы с Павликом исполнили несколько наших общих коронных номеров, причем один из них - совместного производства.
При этом Панька так разошелся за роялем, что даже я восхищенно ахнула - ну чистый Шопен, никак не меньше. Теперь стало понятно, почему он не стремится вспоминать о своем двойнике на Земле. Здесь его талант не зарывался в землю в борьбе с повседневными трудностями, а легко и естественно расцветал, как роза в оранжерее.
Гури пришел в восторг. Он сказал, что круто изменил мнение о нашем мире в самую лучшую сторону и попросил переписать ему все тексты, которые он услышал, вплоть до английского. Слух у него был абсолютный, поэтому запомнить мелодии ему не составило большого труда. Потом он потребовал у Пашки то ли виолу, то ли мандолину и хорошо поставленным голосом спел несколько грустных и героических церрянских баллад. Мы оказались благодарными слушателями. К нашему удивлению Кеша несколько раз ему подпевал. Но под конец Гури все-таки выбил меня из колеи. Наигрывая какой-то печальный мотив, он, устремив глаза на пламя камина, неожиданно тихо прочел:
Сквозь серые ветви уставших дождей
Разлука кралась вдоль дороги,
Вползала в замочные скважины дней,
Оскоминой вязла на скулах людей,
В молитвы вплетала тревоги.
Гасила надежды огонь в очагах,
Сорвавшись в неистовой пляске,
И щедро дарила сомненья и страх,
И лики срывала, как маски.
В остывших каминах кружилась метель,
Листва опадала и тлела.
Ложилась тоска в ледяную постель
И щерила зубы под скрежет петель,
И сердцу стучать не велела.
Заштопали небо косые дожди,
Рассвет утонул в мутных лужах...
Зачем же ты, сердце, все бьешься в груди?
Чего же тебе еще нужно?..
- Я не знаю, чьи это стихи, - сказал он, все также ни на кого не глядя, - но вот почему-то вспомнились.
- Клево! - высказался Панька, выражая мнение большинства.
