Конечно, для многих работа, карьера – это главное в жизни, и они прикладывают неимоверные усилия, чтобы достичь вершин мастерства, добиться очередного повышения, кого-то обскакать, кого-то подсидеть, а кого-то и просто оклеветать. Я не относила себя к их числу, и в принципе мне моя работа нравилась. Но, в отличие от многих других, у меня не было надобности рваться ввысь – я и так занимала самое высокое положение в своей фирме, не нужно мне было также бояться, что меня кто-то обойдет – это в принципе было невозможно, опять же по вышеизложенным причинам, мне оставалось только совершенствоваться, увеличивать тираж, добиваться того, чтобы с моей газетой считались. Несмотря на то, что практическое руководство еженедельником осуществлял Кряжимский, я и это записывала себе в заслугу: не так-то просто найти человека, способного четко и одновременно вдохновенно воплощать твои идеи в жизнь. А идеи все-таки были моими.
На следующее утро после концерта в «Немецком доме» я заехала в редакцию, чтобы подкинуть Сергею Ивановичу несколько свежих идей, в том числе и о том, как нам улучшить работу с читателями. Перед тем как идти к Кряжимскому, я зашла к Виктору – нашему фотографу и отдала ему кассету с пленкой, отщелканной вчера.
Марина, памятуя о вчерашней трагедии, в суть которой ее наверняка посвятил Сергей Иванович, встретила меня понимающе-сочувственным взглядом. Я поприветствовала ее и прошла к Кряжимскому. Мудрый Кряжимский словно и не вставал из-за своего компьютера.
– Сергей Иванович, – кивнула я ему, – когда же вы научитесь работать всеми пальцами?
– Никогда, – усмехнулся мой зам, – мне этого не нужно.
– Не уступите ли мне машину? – Я подошла к столу. – Хочу сделать отчет о вчерашней вечеринке в «Немецком доме».
Естественно, он уступил, и следующие полчаса я провела перед экраном монитора. Когда работа была закончена, я встала, сказала Сергею Ивановичу, чтобы звонил мне только в крайнем случае, и вышла на улицу. У меня была цель. И этой целью был Иван. Было уже десять, и все нормальные люди в это время были на работе, но для успокоения совести я вначале заехала к нему домой. Он жил в двухкомнатной квартире, доставшейся ему от погибших родителей, которая находилась в кирпичной девятиэтажке на улице Рабочей. Я несколько раз была у него дома и на работе, когда заказывала ему вывеску для редакции. Дома его, как я и ожидала, не оказалось и, оседлав своего железного коня на резиновом ходу, я отправилась в школу, где он арендовал подвал.
Школа располагалась в самом центре Тарасова, почти напротив торговых рядов, где «челноки» распродавали привезенное шмотье. Ворота на школьный двор оказались открытыми, и, чтобы не ставить автомобиль на стоянку и не возвращаться потом оттуда пешком, я въехала внутрь и остановилась рядом с парадным входом.
Чтобы добраться до мастерской Веретенникова, нужно было миновать дежурную, пройти почти до самого конца коридора, спуститься вниз по крутой бетонной лестнице и повернуть направо. И тогда перед вами открывался длинный подвал, вдоль одной стены которого тянулись толстые трубы отопления, а с другой стороны находились три больших прямоугольных отсека, их и занимал Веретенников на пару с помощником Трофимычем.
Трофимыч был мужиком в возрасте, работал где-то сторожем сутки через трое, а в остальное время помогал Ивану, который делился с ним гонорарами.
В подвале горел свет. В первом отсеке никого не было, и я прошла дальше. Во втором, самом большом по площади, все было завалено кусками листового железа, стальными уголками, обрезками оргстекла и полистирола самой разной толщины и размеров, лоскутами цветной самоклеящейся пленки и досками. У стены примостился сварочный агрегат, от которого в первый отсек тянулся толстый перекрученный кабель. В центре этого живописного места стоял старый письменный стол, застеленный грязным куском ватмана, на котором возвышалась литровая банка с кипятильником.
Вода в банке начинала пузыриться, и Трофимыч, сидящий у стола на табуретке, приготовился выключить кипятильник из розетки удлинителя.
– Привет, Трофимыч. – Я подошла к столу, высоко, словно цапля, поднимая ноги, чтобы невзначай не зацепить какой провод.
– Здорово, коли не шутишь, – ответил Трофимыч, вынимая кипятильник из банки и насыпая туда с ладошки чайные листья.
– А где Иван? – поинтересовалась я, надеясь, что он отошел куда-то и вскоре вернется.
– Да кто ж его знает, – пробурчал Трофимыч, накрывая банку тарелкой с отколотым краем.
– Погоди, Трофимыч, – тронула я его за рукав грязной, промасленной робы, – как это, кто его знает? Мне нужно срочно его увидеть.
– Да я бы тоже хотел его увидеть, – кашлянул он в кулак, – только вот нету его.
– А где он? – Я подозрительно посмотрела на него, пытаясь заглянуть в глаза.
– Эх, кабы знать, – вздохнул Трофимыч, снял тарелку с банки и, сунув в нее алюминиевую ложку с закрученной спиралью ручкой, начал помешивать содержимое.
