Темная вода полностью

Она его не просто била. Мэри случалось видеть в Аннаморе, как матери в сердцах шлепают своих детей, иных и помладше Михяла. Помнила она и тяжелую руку хозяина фермы на севере.

Но в ударах вдовы чувствовалось что-то зверское. Она словно ума решилась. Хлестала его так, словно перед ней заупрямившаяся скотина или даже туша, которую надо свежевать. У Мэри прямо сердце останавливалось.

Нора не лечила мальчика крапивой, она его наказывала.

Склон был скользким от снега и глины, и на обратном пути Мэри то и дело оскальзывалась. Карабкаясь вверх, она не раз помогала себе руками и, вытирая вспухшие от слез глаза, ощущала грязь на лице. К реке она спускалась по тропинке, но сейчас, торопясь обратно, завернула к лесу, где склон был еще круче. От усталости легкие горели огнем. Внезапно нога поехала вбок, ее пронзило болью, и Мэри упала.

Выпустив листья щавеля, она обеими руками сжала щиколотку. И сидела в грязи, давясь слезами и раскачиваясь из стороны в сторону.

Хочу домой.

Мысль эта пронзила ее как игла и тугой ниткой стянула все ее существо.

Я хочу домой.

Сжав зубы, Мэри попыталась встать. Не вышло. Жилы на ноге словно взорвались болью, и, сидя в грязи, девочка дала волю слезам. Ненавижу эту долину, думала она. Ненавижу это странное хилое дитя, ненавижу эту вязкую тоску, что туманом ползет от вдовы. И бессонные ночи. И сон урывками, и вонь мочи, въевшуюся в одежду калеки, и жалость, с которой смотрит соседская старуха. Хочу назад, к братьям и сестрам. Хочу сидеть у огня и чтоб пальчики малышей гладили и теребили ее волосы. Хочу слышать веселую младенческую воркотню, видеть румяные детские лица и просыпаться от прикосновения маленьких ручек к своему плечу. Так не хватало Дэвида и молчаливого его понимания.

С меня довольно, думала Мэри. Почему так странен, так ужасен мир?

— Кто это тут так горько плачет?

Мэри вздрогнула. За спиной у нее остановилась старуха в рваном платке, волочившая по земле толстый сломанный сук.

— Что, болит? — Женщина озабоченно наклонилась к ней.

Мэри замерла и в изумлении уставилась на нее. Лицо в морщинах, на глазах бельма, — а голос ласковый. Протянув руку, старуха положила пергаментную ладонь на согнутое колено Мэри.

— Болит, — ответила она на собственный вопрос.

Женщина встряхнула сук, и Мэри увидела, что тот служил салазками: на нем лежали куски торфа, комья навоза и собранные растения. Женщина сняла это все на землю, ободрала мелкие ветки и подала Мэри кривую палку.

— Попытайся встать, девочка. Вот, возьми.

Мэри поднялась, опираясь на здоровую ногу и палку, воткнутую в напитанную водой землю.

— А теперь другой рукой обними меня за плечи. Пойдем ко мне домой, и там я смогу тебе помочь. Видишь, вон моя избушка.

— А как же торф? — шмыгнула носом Мэри. Она ощущала под рукой костлявое старухино плечо и торчащую лопатку.

Женщина поморщилась от тяжести.

— Ну его. Так-то доковыляешь?

Мэри тяжело оперлась на палку, держа больную ногу на весу.

— Но я не хочу вам больно делать.

— Я крепкая, что твой бык, — улыбнулась женщина. — Вот так… И туда!

Кое-как спустившись с холма, они вышли на грязную прогалину на краю леса. Глинобитная лачуга стояла почти вплотную к зарослям ольхи, на ветвях деревьев чернели птичьи гнезда. Трубы у хижины не было, но Мэри заметила дымок, поднимавшийся с края крыши, где была проделана дыра. Привязанная на опушке коза, заслышав их голоса, перестала щипать траву, подняла голову и уставилась на Мэри.

— Вы тут живете?

— Ну да.

— Я думала, что хижина эта заброшена.

Издали доносился шум реки.

— Да я уж лет двадцать тут живу, если не больше. Входи, девочка. Входи и устраивайся у огня.

Ухватившись за дверной косяк, Мэри впрыгнула внутрь хижины. Снаружи бохан старухи выглядел сырым и неказистым, но внутри оказалось на удивление тепло. Пол был покрыт свежим зеленым камышом, от него приятно пахло чистотой. Окна в хижине не было, но ярко горевшее в очаге пламя освещало хижину, разгоняя мрак. Подняв взгляд вверх к низкому потолку, Мэри увидела на стропилах множество крестов святой Бригитты, почерневших от времени. В углу она заметила плетеные корзины со свалявшейся нечесаной шерстью.

— Вы что, бянлейшь? — шепнула Мэри, указав на свисавшие с грубых балок пучки сухих трав.

Женщина, стоя на пороге, смывала грязь с ног и рук.

— Что ли, раньше никогда у знахарок не бывала?

Мэри покачала головой. Во рту у нее пересохло.

— Вот сядь сюда, на табуретку.

Женщина закрыла дверь, в хижине стало темнее, по стенам заплясали длинные тени.

— Меня Нэнс Роух звать, — сказала женщина. — А ты служишь у Норы Лихи.

— Служу, — не сразу ответила Мэри. — Я Мэри Клиффорд.

— В несчастливый дом ты попала. — Нэнс уселась рядом с Мэри. — Несчастная она, вдова Лихи.

— Разве не все вдовы несчастные?

Нэнс засмеялась, и Мэри заметила ее голые десны с немногими оставшимися зубами.

— Не по каждому умершему мужу плачут, девочка, как и не по каждой жене.

— Что это с вашими зубами случилось?

— А-а, долгое время им у меня во рту делать нечего было, вот тогда я их и потеряла. Но дай-ка мне взглянуть, что там у тебя не так.