Темная вода полностью

Нэнс ждала, что скажет священник. Рыбья кровь на ее руках подсыхала ржавыми пятнами.

— Ну давайте, отец мой, говорите, что собирались сказать. Гость мешкает — хозяину докука.

Священник скрестил руки на груди.

— Должен признаться, с тяжелым сердцем шел я к тебе сегодня, Нэнс. — Он переступил с ноги на ногу. — И дело у меня к тебе серьезное.

— Так лучше уж сказать и душу облегчить!

Отец Хили прочистил горло:

— Я много от кого слышал, что гибель ребенка Бриджид Линч — это твоих рук дело. В этом несчастье винят тебя. Ко мне приходили люди, утверждавшие, что ты и саму Бриджид хотела отравить.

Нэнс подняла глаза на священника:

— Да уж, обвинили так обвинили.

— Давала ты ей ягоды паслена? Да или нет?

— Паслен — не яд, если давать умеючи.

— Как мне известно, это то же, что белладонна.

— Ее муж пришел ко мне за снадобьем для нее. Она стала ходить во сне, и он забеспокоился. Я не убийца, отец, и травы я собираю не иначе, как с молитвой. Именем Господним.

Отец Хили покачал головой:

— Я вот что скажу тебе, Нэнс Роух, что все эти твои штучки с травами… Это поругание святых заповедей. Я не могу с этим мириться. Ты уже принесла немало бед нашим прихожанам своими нечестивыми и бестолковыми попытками их лечить!

— Что угодно можно сказать о моем лечении, но уж толк в нем точно есть!

— И вопли твои им режут уши.

— Ах, ну да, вам не нравится, когда голосят по покойнику.

Отец Хили упер в нее суровый взгляд:

— Не только, Нэнс. Я и против зелий твоих, и против пищогов.

Нэнс ощутила боль в костях, внезапно захотелось лечь на траву лицом к небу. Пищоги, заклятия — вот, оказывается, в чем дело. Пищог, тайное зло, что учиняют люди друг другу, когда сердца их черны от гнева, а души покоробились от злобы. Пищог. Молитва Сатане, скороговоркой признесенная на заре святого праздника. Заклятия, рушащие жизнь и благополучие ближнего. Порча, насылаемая из мести и недоброжелательства.

— Да-да. Пищогов. Не из-за одной Бриджид Линч я к тебе пришел. Шон Линч нашел у себя на воротах венок из рябиновых ветвей, — продолжал отец Хили.

— Когда? Сейчас?

— И он говорит, что это пищог.

— Послушайте, святой отец, я ведь тоже не вчера родилась и кое в чем кумекаю: венок из рябины — никакой не пищог. Рябина годна для хорошего ясного пламени, на клюшку к мячу да на изгородь. А для пищога — нет, не годится.

Глаза отца Хили загорелись.

— О, так ты, стало быть, знаешь, что годится для пищога!

— Я пищога не делаю. Порчу не пускаю.

— Тогда, может, объяснишь мне, Нэнс, почему столько людей уверяют меня, что для тебя это обычное дело? Что ты этим кормишься? Берешь с людей деньги за то, что причиняешь зло. Сливки уводишь из молока, масло забираешь из маслобоек. Ссоришь соседей и напускаешь порчу на тех, кто мешает тебе обманывать людей.

— Я забираю масло? Я? — Нэнс махнула рукой в сторону своей лачуги. — Глядите, какое такое я богатство нажила! В золоте купаюсь!

— Знаешь, Нэнс, считают ли люди, что ты наживаешься на колдовстве или скотине кровь отворяешь… — Он замолчал, проверяя, как отнесется она к последнему предположению. — Так или иначе, я воровства не потерплю. Я обращусь в полицию, и, если дело и вправду так, как говорят, констебль упрячет тебя за решетку.

Нэнс вскинула испачканные кровью руки:

— Я угрями брюхо свое питаю, а не маслом ворованным!

— Ты погляди на себя, руки в крови, как у дьявола!

— Вы не хуже моего знаете, что никому и дела нет, если поймать парочку-другую угрей.

— Да налови их хоть сотню — никто тебе слова не скажет. А вот кровь пускать скотине — не смей, и держать всю долину в страхе колдовством — не смей.

Нэнс разразилась сердитым смехом.

— Ничего смешного тут нет! — Священник шагнул к ней. — Говорю тебе, Нэнс, терпение мое на исходе. Что ты воешь по покойникам — это дело нечестивое, а уж рябиновые венки на ворота вешать и зельем травить женщин в интересном положении — сущая дьявольщина.

— Отец…

— Нэнс! Я предупреждал тебя, остерегал заниматься чем-то иным, кроме принятия родов. — Лицо его немного смягчилось. — Конечно, если паслен и правда помогает, а ребенка Бриджид Линч Господь прибрал, тогда больше об этом речи нет. Но вот… — он нацелил грозящий палец ей в грудь, — заклятья налагать не смей!

Нэнс вновь воздела руки к небу.

— Да не причастна я к пищогу, отец, и заклятьями не занимаюсь!

— Зато знаешься с теми, кто занимается. Не от тебя ли молва о фэйри пошла? — Отец Хили развел руками, по проповеднической привычке. — Ко мне Нора Лихи приходила, просила о магии, городила какую-то суеверную чушь. Говорила, все считают, будто бедный малыш, что остался у нее на руках, — не кто иной, как фэйри! Ведь это ж ты ей нашептала, не правда ли, Нэнс? Разумеется, ты: когда человек в отчаянии, он сколько угодно заплатить готов, так что не грех, по-твоему, всучить ему за еду и торф, что он оставит у твоей двери, какую-нибудь травку!

Нора почувствовала, как в ней поднимается гнев:

— Этот мальчик — нелюдь.

— А ты и нелюдей лечишь?

— Лечу!

— И думаешь его вылечить.

— Думаю изгнать фэйри и вернуть Норе Лихи ее внука.