Вот оно, – то, что ускользало, невидимое, зыбкое. То, что он искал все это время. От страшной догадки отца Сергия бросило в жар.
– В жертву Марии годились лишь выкинутые и мертворожденные, а крестьянки от отчаянной нищеты к бабкам шли, чтобы те детей из их утробы выскребли. Женщина одна дочку задушила и матери вашей, как мертворожденную продала. Такие жертвы защитницу только обозлили, вот и забрала она вашу сестру и мать. А Юлю и сына спасла.
– Спасла ли?
Сильно пахло антоновкой, Юля поморщилась. На блюдечке, стоявшем перед ней, лежало разрезанное на части яблоко.
Яблоко? Почему яблоко?
Мысли ворочались тяжело. Юля отодвинула блюдечко, мерзкое оно какое-то. Рассеяно огляделась: гостиная, залитая молочным светом, вызывала в ней отвращение, противными были и дубовые панели на стенах, и мебель с гнутыми ножками. Все лгало. Не могло быть этого света, панелей и мебели, не могло все оставаться таким… нормальным, в то время как…
Юля потеряла мысль, силилась и не могла вспомнить, что произошло, как она здесь оказалась. Была осень, а вот погляди-ка, окно расписано морозными узорами, за стеклом пушистый снег укрыл сад. Только зеркала не лгали, там среди теней стояла Кровавая Мария и звала к себе. Юля идти не хотела – каждый раз, когда она ходила туда, Мария показывала ей страшное. Прошлое, будущее и то, что могло бы произойти. В последний раз миниатюрную женщину, несущую на руках девочку с окровавленными ртом, кровь стекала по ее острому подбородку на грудь. Женщина оглянулась на особняк, черневший в предрассветном тумане, и вошла в воду.
Юля избегала зеркал, но это не помогало, сейчас Мария улыбалась ей из лакированной поверхности стола. И больше не было ни гостиной, ни тепла, ни света…
Юра и графиня целовались у крошечной могилки за кладбищенской оградой, креста над могилкой не было – ведь ее сыночек умер некрещеным, некрещеным православное погребение не полагалось. От этого было немного грустно и капельку страшно.
По их телам и лицам ползали мухи. Терли лапки, деловито жужжали, проваливались в зеркальную гладь и ползали по ее изнанке, так что были видны их брюшки. Мухи оборачивались младенчиками, цеплялись за юбки графини. Мария стояла у изголовья могилки и трогала перстами сургуч на лице. Юля думала, что глаза Марии, скрытые печатью, похожи на глаза Сатурна, пожиравшего сына, с картины Гойи. Ее глаза полны безумного ужаса перед тем, что она творит.
Юля знала, что должна сделать.
Сбежать теперь куда сложнее, за ней следили днем и ночью. Юра, отец Сергий, Зиночка, даже дворник Матвей. Они хитрые, но с ней Мария, к тому же не мешает теперь большой живот. Неделю или две назад из него вылезло визжащее, дрыгающее ножками существо, доктор завернул его в простыню и отдал Зиночке.
Ночью Юля дождалась, когда Зиночка уснет над колыбелькой, и сбежала из дому. Она спешила освободить Марию. Растрепанная, в валенках на босу ногу, в осеннем жидком салопе, перелезала через сугробы, оскальзывалась на льду, там под снегом метались тени. Невыношенные, нерожденные дети ползали по черному дну.
Не страшно, с ней Кровавая Мария. Вела ее за руку, указывала путь.
Вот и особняк, двери слетели с петель от дыхания Марии. Юля схватила подсвечник и заметалась по дому, разбивая зеркала, – те, что в окнах, и те, что на стенах. Она чувствовала, как ломаются стены лабиринта, как вырываются на волю запертые в нем души. Вокруг летали снежинки и мухи. Осколком зеркала и собственными ногтями, обтирая окровавленные пальцы о рубашку, Юля бережно счистила сургуч с лика Марии. Кусочек за кусочком, аккуратно, боясь поранить. Смоченный ее кровью сургуч становился мягким, как теплый воск, и отходил от картины, не портя краски.
Время остановилось, мухи перестали жужжать, снежинки зависли в воздухе, застыли скрюченные, злые тени, когда открылись алые страшные глаза Марии.
Белые лепестки тихо лежали на водной глади, яблони стояли в цвету и кипели у Юли за спиной. Она смотрела на свое отражение в реке, бардовое платье с глухим воротом, алый плат, скрывающий распущенные волосы, на лбу шрамы от ногтей, а вокруг глаз и на щеках отметины, словно с ее лица сорвали карнавальную маску вместе с кожей.
– Барыня, – Зиночка неуверенно окликнула ее с тропинки, бежавшей через сад.
Горничная тоже изменилась, вместо черного шелкового платья и белого кружевного фартучка, она теперь носила суровую домотканую рубаху и ходила босая.
– Паломники ждут, барыня.
Юля кивнула в ответ и пошла к дому, мельком взглянув на тетешкавшегося в саду с их сыном Юру, – такого любимого когда-то, такого чужого теперь.
У парадного крыльца толпился народ, были там и крестьяне, и купцы, и мещане. Ползали в грязи, пресмыкались, просили совета, помощи, защиты.
– Все мы дети ее, – сказала Юля. – Мария отмстит врагам вашим, как отмстила моим, дарует вам милость свою, снимет печати с очей ваших, как с моих сняла.
Поднялся вой и стон.
Из толпы вышел отец Сергий, осунувшийся и помятый. Он молча смотрел на нее своими умными грустными глазами.
