— Нет. Он со мной ходит только потому, что у меня самые большие сиськи во всем классе, — говорю я. Сама удивляюсь своей. смелости и думаю: «Ну и ладно. Ты ведь вообще никакого внимания на меня не обращаешь. Ты уже давно не представляешь, кто я есть».
— Ну, э… Да, дневники… — в растерянности говорит папа. — Записывай поведение мамы, настроение… все, что тебе почему-либо запоминается. Вообще все. И если у тебя появится ощущение, что опять надвигается…
— Приступ. — Я заканчиваю предложение за него — он каждый год говорит одно и то же. К этому времени я уже начинаю закипать от злости.
— Правильно. Если у нее случится приступ… — Папа-папа, если бы ты только знал! — Ты обратишься к дневнику и сможешь рассказать доктору, что пошло не так. Имея эту информацию, он сразу со всем разберется. Он сможет…
— Скорректировать дозу. — Мы говорим это в унисон.
Я смотрю на папу через стол, над которым густо висит мерзкий запах карри, и думаю: «Хоть раз скажи, как есть на самом деле. Хоть раз скажи: „Вот тебе твои тетрадки, Аура. Пиши в них все-все, чтобы мне никогда больше не пришлось заниматься твоей матерью“. Скажи, что она полностью на моем попечении. А тебя это вообще не касается».
Галлюцинации являются результатом чрезмерно обостренных чувств. Можно даже сказать, что мозг шизофреника работает чересчур эффективно. Часто слуховые галлюцинации (голоса) заставляют шизофреника вести себя ужасающим образом.
Я останавливаю «темпо» на подъездной дорожке. Меня тошнит, и голова кружится. Наша входная дверь распахнута настежь, и на крыльце горой навалены всякие инструменты: лопаты, грабли, садовые секаторы, тяпки, молотки.
— Мам? — квакаю я. Карри, которое я запихала в желудок, чтобы Брэнди от меня отвязалась, принялось лезть вверх по пищеводу.
Я выбираюсь из машины. Все вокруг замедляется, как в кино, когда женщина видит, как ее малыш топает к проезжей части, а тут появляется гигантский грузовик.
«Не-е-е-е-е-е-т», — кричит мамашка низким, искаженным голосом. Но криком грузовик не остановишь.
Шлеп. Ее ребенок теперь — груда розовых внутренностей. Появляется Анджела Фрисон в запачканном кровью халате.
Вот и это мгновение кажется таким же — замедленным и мучительным. И хотя я маму не вижу, я чувствую, что она направляется прямиком к гибели. Наперерез метафорическому грузовику. Шлеп.
— Мам? — Голос срывается. Я заболела. У меня температура и воспаленное горло. По крайней мере, так я себя чувствую. У меня воспаление поджелудочной железы. У меня рак. Я умираю, прямо тут.
В гостиной разбросаны еще инструменты — на полулежит кувалда, словно ружье, из которого только что стреляли. Клянусь, я практически вижу, как от нее поднимается дымок.
— О господи, — говорю я. Рука взлетает ко лбу — театрально, словно у актрисы в немом фильме. — О господи, — повторяю я.
Я стою столбом и, как баран на новые ворота, смотрю на дыру в стене. Она пробила гипсокартон до деревянной стенки. Дыра выглядит ужасающе солидно, как будто в стену и правда выстрелили из охотничьего ружья. Наверное, если смотреть на нее достаточно долго, то тени в дыре станут черно-красными, словно кровь, вытекающая из пробитого сердца. Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой…
— Мам! — На этот раз я громко кричу.
В гостиную проникает порыв ветра и гладит меня по лицу своей холодной рукой.
Ветер? Как может ветер вот так гулять по дому? Не может. Если только… Если только что?
Дверь открыта?
В кухне русалки мотаются на своих лесках, как сумасшедшие. Раздвижная стеклянная дверь открыта настежь.
Я бросаюсь наружу и чуть не падаю от облегчения. Мама тут, тут, целая и невредимая. Я начинаю думать, как спросить у нее, что тут вообще происходит, и тут замечаю, что ее джинсы покрыты засохшей грязью. И лицо в грязи, и руки до локтей. Она надела старые папины перчатки для работы в саду — те самые, которые она всегда ненавидела из-за того, что они изнутри шершавые, как наждачная бумага. Может быть, сегодня это ее по какой-то причине не беспокоит. Может быть, это ее даже успокаивает. Примерно как если бы ты по ошибке схватился за ядовитый плющ и руки у тебя так зудели, что ты лил бы на них отбеливатель в надежде, что боль химического ожога принесет облегчение.
— Что произошло? — наконец спрашиваю я.
