— Очень трогательно, — растроганным капитан не выглядел. — Я принес образец ассимилированной материи. От него смердит тьмой твоего подельника. Сейчас ты расскажешь мне все, что знаешь… Кэт! Покажи ей.
Катарина едва не ступила ближе, но вовремя вспомнила предупреждение капитана. Выпростав из рукава шинели руку, она закатала свитер и повернула предплечье татуировкой к Прокси.
Ковальский смущенно оглянулся на спутницу и развел руками:
— Во, заклинило ее на одной теме… Впрочем, я и не ожидал, что она будет говорить добровольно.
Капитан сунул руку под плащ и вынул покрытый патиной клинок. Катарина удивленно уставилась на него. Верная дочь династии, происходящей от иммигрировавшего во времена Революции морского офицера, она не могла не узнать самый настоящий морской палаш образца 1856-го года! Недлинный клинок с толстым обухом, массивная гарда. И в самом оружии не было ничего удивительного: оно массово выпускалось едва ли не на протяжении столетия, и девушка сама могла бы при желании раздобыть такой палаш. Но где, черт побери, Ковальский его прятал? Он же снимал плащ, складывал его — и не было при нем ничего, кроме рации, кобуры с пистолетом и складного ножа!
Капитан, тем временем, переступил с ноги на ногу, будто пловец перед прыжком в воду — и действительно прыгнул, припечатав берцами фигуру под накидкой. Потоптался, ища равновесие, и вдруг вонзил палаш прямо сквозь ткань!
От телепатического крика ангелицы Катарину согнуло пополам в сильном приступе тошноты. Еще хуже ей стало, когда закричал капитан. Тот быстро подавил крик, крепко сжав челюсти и утробно зарычав. Вены вздулись на его лице, глаза потемнели.
Что–то происходило сейчас между ними: разговор, допрос, жестокое ментальное изнасилование? Прокси, действительно, беспомощно «извивалась под ним». И выглядело это очень, очень неприятно… У ангелицы ведь была фигурка хрупкой девушки. Скованная, лежала она лицом вниз, а Кощей (вот сейчас он оправдывал свое прозвище!) топтал ее солдатскими ботинками, да жалил солдатским же клинком. Катарина видела, как Прокси круглой попкой «съела» шелковую накидку, когда в очередной раз пыталась сбросить мучителя.
Долго ли тошнота крутила внутренности Катарины, долго ли визжала ангелица да рычал насильник… тьфу… капитан. Но вот он спрыгнул с узницы, и на подгибающихся ногах отошел к Катарине. Лицо его было влажным и бледным, как тогда, в Пустоте. Но в глазах разгорался огонек радости.
— Кажется, что–то нащупал! — поделился Ковальский. — Но лучше бы тебя тут не держать зазря. Пойдем уже домой, у нас так много работы…
— Что?.. — глаза капитана, все еще глядящие на Катарину, вмиг сузились и потемнели.
Он повернулся к Прокси, и вдруг судорога злобы уродливо исказила его лицо. Будь ненависть материальной, Катарина получила бы ожоги — она была в этом уверена.
— Т… так ты-ы, с… сука, не нажралась еще?! — оскалился капитан и одним прыжком оказался над узницей.
Он принялся яростно топтать ту ногами и кромсать клинком. И рычал он уже вовсе не от боли. Ангелица зашлась в беззвучном визге, Катарину же скрутил новый спазм. Ретрансляторы заволновались вдали на своих штырях, и будто штормовой ветер прошелся в Бездне над головой…
— Кощей, Кощей! — позвала жалобно Катарина.
Тот, как ни странно, услышал и бросил терзать Прокси, снова спрыгнув в сторону.
