— Физическое… и частично эмоциональное. Грейсон умен. И знает об этом. Увлеченный. — Я глубоко вздыхаю. — Возможно, это первый случай, когда я верю, что действительно могу помочь пациенту реабилитироваться.
— И ты этого хочешь.
— Конечно. — Я вспоминаю наш последний сеанс. — Он манипулятор. И я знаю, они могут быть опасными, но, клянусь, во время нашей последней сессии произошел прорыв. Мне просто нужно проработать свои эмоции, потому что я боюсь, что без меня его приговорят к смертной казни.
Сэди откидывается назад. Она сидит в моем кресле. Сегодня пациент — я.
— Ты сказала, что боишься. Страх — сильная эмоция. Чего еще ты боишься?
Я быстро качаю головой, сдерживая издевательский смех. Я знаю эту тактику, я знаю, что она делает, и все же мне от этого не легче.
— Хочешь знать, есть ли какая-либо связь между мыслями об операции и тем, что мой пациент находится в камере смертников?
Она дергает головой, пожав плечами.
— А она есть?
Я прикусываю нижнюю губу.
— Я так не думаю. Причины, по которым я отложила операцию, не имеют ничего общего с тем, как я реагирую на своего пациента.
— Лондон, мы никогда не рассматривали вопрос о твоей вине выжившего, — говорит она. — Ты предпринимаешь какие-то шаги, чтобы бороться с этим?
— Ну, я же подумываю об операции, не так ли? — Я смотрю на аквариум. — Прости. Я сегодня не в лучшем настроении.
— Нет, ты права. Это важный шаг к тому, чтобы, наконец, осознать, что ты не несешь ответственность за смерть отца.
Ее слова резкие и быстрые, словно пощечина. Моя рефлексивная реакция столь же резка.
— Я никогда не говорила, что виню себя…
— После аварии ты отказалась от операции, которая избавила бы тебя от болей в позвоночнике, — настаивает она. — Ты каждый день живешь с болью, потому что той ночью ты была за рулем машины. Не нужно быть психологом, чтобы понять, что ты заставляешь себя страдать из-за чувства вины, Лондон. И теперь, когда твоего пациента, вот-вот приговорят к смертной казни, в то время как ты думаешь, что можешь ему помочь, ты снова страдаешь от вины. Ты проецируешь свой стыд на пациента, который — если ты его не спасешь — умрет, и ты будешь в этом виновата. Ты хочешь рискнуть карьерой из-за того, что отказываешься бороться с виной? Ты когда-нибудь спрашивала себя, почему чувствуешь такую потребность заступаться за убийц?
Жестокая честность. Именно поэтому я допустила Сэди до своих мыслей. Я вытираю пот со лба. А когда смотрю на руку, то под слоем макияжа вижу вытатуированный ключ. Мои виски стучат синхронно с участившимся сердцебиением.
— Мне нужен перерыв. — Я встаю и иду к мини-холодильнику, чтобы взять бутылку воды. Я делаю большой глоток, прежде чем передаю бутылку Сэди.
Она принимает ее и ставит на пол.
— Слишком сильно для второй сессии?
Я фыркаю от смеха. Затем, посерьезнев, смотрю ей в глаза.
— Я убила своего отца.
Я никогда не произносила эти слова вслух.
Сэди не вздрагивает.
— Твой отец погиб в автомобильной катастрофе.
Я киваю, хотя мне виднее.
— Я идентифицирую себя с ним, — говорю я. Естественно, что я имею в виду Грейсона. — Мой пациент — Ангел Мэна. Безжалостный убийца. Никакого милосердия, хотя его прозвище говорит об обратном. И я прекрасно понимаю его логику. Все его жертвы заслуживали наказания. И я идентифицирую себя с ним, потому что я рада, что они мертвы.
Между нами наступает тишина, которая становится слишком громкой, и я больше не могу глядеть в пол. Я поднимаю взгляд. В выражении лица Сэди до сих пор нет ни намека на осуждение, и почему-то это только усугубляет ситуацию.
— Я знаю. — Я откидываю челку. — Мне нужно прекратить наши сеансы.
— Нет, — говорит она, и это меня шокирует. — Тебе нужно копнуть глубже, доверься себе, изучи перенос и контрперенос между тобой и пациентом.
Я хмурюсь.
— Психоанализ? Я думала, ты давно согласилась, что я плохо разбираюсь в фрейдистских методах.
— Просто ужасно. — Она искренне улыбается. — Но было бы непростительно не дать тебе бросить себе вызов и удерживать тебя от великого открытия только из-за небольшого страха.
— Бросить себе вызов, — повторяю я, отчетливо слыша страх в своем голосе. — Это предписание врача?
Она вздергивает темные брови.
— Вообще-то, да. Тебе не нужно, чтобы я говорила, что делать, или давала разрешение. Если твой пациент приговорен к смертной казни, ты должна принять это и признать, что это не отражение тебя или твоей жизни. Опасность не в твоих личных чувствах к пациенту. Это можно исправить. Несколько сеансов, и мы с этим разберемся, а ты продолжишь свою работу.
Я цепляюсь за ее последние слова, ожидая, когда она скажет «но». Всегда есть какое-то «но».
Она наклоняется ближе.
— Опасность заключается в том, чтобы выяснить причину. Есть определенные двери, которые наш разум держим запертыми, чтобы защитить нас. Будь то подавленные воспоминания или отрицание, — ее взгляд не дрогнул, — мы неспроста вешаем на эти двери амбарный замок. Как только ты его сломаешь, пути назад не будет. Тебе придется принять новую реальность, а это может быть опасно.
